Цви Лотан: В защиту Сабины Шпильрейн

Сабина называет «поэмой» свою пылкую «первую любовь... [желание] жить с [Юнгом] или, по крайней мере, ради него, ради ребенка, которого хочу ему подарить» (Carotenuto, 1980: 12). Этот эвфемизм указывает на особую связь и духовное родство между влюблен­ными: «[Юнга] глубоко поражало сходство наших мыслей и чувств... “Я не одна из мно­гих, а единственная в своем роде... способная удивить его независимостью своего образа мыслей, во всем подобного его собственному... ибо у нас глубоко родственные души”. По ее словам, то была «прекрасная и крепкая дружба» (Carotenuto, 1980: 20).

Отношения между Юнгом и Сабиной оставались безоблачными вплоть до лета 1909 года, когда ее мать стала получать анонимные письма, и все раскрылось. 30 мая 1909 года Са­бина направила Фрейду письмо с просьбой о «короткой аудиенции» (Carotenuto, 1980: 91), которую Фрейд поначалу отклонил. Отвечая на письмо Юнга, Фрейд немедленно встал на сторону своего «дорогого друга» (сам «дорогой друг» в обращении к Фрейду всегда назы­вал его «профессором»), выражая всенепременную готовность его «прикрыть»:
«Дорогой друг, (...) Я прикладываю другое письмо, которое мне доставили вместе с Ва­шим. Судьба! Кто она? Сплетница, пустомеля или параноик? Если Вы знакомы с автором письма или имеете обо всем этом какое-то представление, то будьте любезны – пришлите мне короткую телеграмму, а если ничего не знаете, то прошу Вас не беспокоиться. Если Вы мне не ответите, я буду знать, что Вам ничего об этом не известно» (Переписка Фрейда и Юнга: 226).

В ответном письме от 4 июня 1909 года Юнг возложил всю вину на Сабину и пред­стал в облике настоящего мачо, что не делает чести ни ему, ни Фрейду:

 

«Дорогой профессор Фрейд,

Сейчас я и не знаю, что еще можно добавить к сказанному: я уже писал Вам о Шпильрейн. Об этом случае я упоминал вкратце в своей достопамятной лекции в Амстер­даме. Это был, так сказать, мой образцовый случай, поэтому я вспоминаю о ней с особой благодарностью и нежностью. Зная по опыту, что она тотчас заболеет снова, если лишится моей поддержки, я продолжал общаться с ней на протяжении нескольких лет и считал это дружеское участие своим нравственным долгом, но когда понял, что дело приобретает не­желательный оборот, тотчас порвал с ней всякие отношения. Она, несомненно, хотела меня соблазнить, а я счел это неприемлемым. Теперь она хочет взять реванш. В последнее время она распространяет слухи, будто бы я собираюсь развестись с женой и жениться на какой-то студентке, от чего бросает в дрожь многих моих коллег. Не знаю, что еще она за­думала. Полагаю, ничего хорошего, — если только Вы не согласитесь стать посредником. Я хотел бы подчеркнуть, что порвал с ней начисто... Я пытался устранить ее gratissime [безответственность] (!), проявляя невероятное терпение, и даже злоупотреблял ради этого нашей дружбой. Естественно, вдобавок ко всему для такого механизма мне понадобился бы разводной ключ нестандартных размеров. Как я уже отмечал, мой первый визит в Вену произвел на меня сильные бессознательные впечатления... эта неотвязная страсть к одной еврейке... которая внезапно объявилась в другом облике, в облике моей пациентки» (Пере­писка Фрейда и Юнга: 228-229).

Утверждая, что Сабина могла снова заболеть, Юнг попросту хотел предстать в облике аль­труиста, ведь он не мог знать об этом наверняка. Да и что это было: лечение или уловка? Очевидно, что Юнга привлекали еврейки, между тем как свои антисемитские настроения он до поры скрывал. По словам Сабины, Юнг утверждал, что влечение к еврейкам, в том числе к самой Сабине Шпильрейн, а также к его сотруднице и пациентке Эстер Аптекман (Переписка Фрейда и Юнга: 455; Carotenuto, 1980: 17), возникло под влиянием прежней влюбленности в первую дочь Фрейда, Матильду, которая родилась в 1887 году. Ее имя не раз упоминается в письмах Фрейда и Юнга. «Кто знает, что имел в виду [Юнг], когда го­ворил, что перенес свое либидо с фройляйн Фрейд на меня? — пишет Сабина Фрейду. — Возможно, ему казалось, что Ваша дочь никогда не отступит от высоких правил морали, и он впервые решился на близкие отношения только со мной».

 

Разумеется, перед нами аб­сурдное предположение, поскольку Юнг влюбился в Сабину прежде, чем познакомился с семьей Фрейда, наведавшись в марте 1907 года в Вену вместе с женой. «Возможно, я была ревнивой, но потом я ревновала его к фройляйн S. W.» (Carotenuto, 1980: 104). Автор на­меренно темнит, ибо под инициалами S. W. скрывалась Хелен Прайсвик, медиум и кузина Юнга, с которой он проводил эксперименты, описанные впоследствии в его диссертации на тему «Психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», опубликован­ной в 1902 году в Лейпциге Освальдом Мютце, издавшим спустя год мемуары Шребера и ознакомившим с ними Юнга. Сабина продолжает: «В ходе анализа выяснилось, что в про­шлом доктор Юнг был влюблен в темноволосую девушку истерического нрава, которая всегда называла себя еврейкой, хотя в действительности таковой не была. Тогда Юнг еще не был женат. А теперь послушайте, профессор Фрейд, и признайтесь, разве это не любо­пытно: я и доктор Юнг прекрасно понимали друг друга. И вдруг он ужасно изменился, вручил мне свой дневник и с издевкой посоветовал мне открыть его наугад, коль скоро я такая мудрая и знаю, как обрести счастье. Я раскрыла–и вдруг, о чудо! То был пассаж, в котором говорилось о том, как однажды ночью Юнгу привидилась S.W. в белом одеянии... Образ этой девушки сохранился в его памяти и стал моим прообразом... Впоследствии он порой погружался в задумчивость, слушая меня, ибо ему казалось, что именно так обра­щалась к нему какая-то женщина. И всегда он вспоминал именно эту девушку! Теперь он все позабыл от страха; он явился к Фрейду в надежде на совет и поддержку. Он вспомнил, что некогда ему очень нравилась дочь Фрейда, и решил, что теперь, дабы угодить отцу, ничего не стоит объяснить все переносом влечения к Вашей дочери. Вы понимаете, про­фессор Фрейд, что мне совершенно безразлично, является ли его любовь ко мне переносом чувств к фройляйн S. W. или фройляйн Фрейд; последний перенос мне куда более по вкусу, ибо... мне было бы приятнее служить психосексуальной заменой такой важной особы, как дочь профессора Фрейда... и сверх того, разумеется, говорят, что Ваша дочь хо­роша собой, и это мне очень льстит, поскольку я сама никогда не осмелилась бы назвать себя хорошенькой. И все же я подозреваю, что в основе подобного толкования [т. е. толко­вания Юнга] лежит бессознательная гнусность. Почему?.. Я встретила профессора Фрейда собственной персоной. Он обнаружил определенные особенности характера, которые я тоже однажды заметила, поскольку они, будучи абсолютно подавленными, свойственны и мне, поэтому я и решила, что Юнг должен вызывать у Вас отвращение, и если он вызовет у Вас отвращение, то у меня тоже» (Carotenuto, 1980: 105-106; курсив — Шпильрейн).

Сабине удалось заметить первые признаки откровенной неприязни Юнга к Фрейду. Как знать, быть может, судьба Фрейда и его последователей сложилась бы иначе, если бы то­гда Фрейд внял предостережению Сабины, которая намекала, что в действительности Юнг вовсе не расположен к евреям.

К тому времени переписка между Юнгом и Фрейдом по поводу романа со Шпиль­рейн уже являла собой образчик оппортунизма. Юнг признавался, что имел сексуальную близость с Сабиной, и тут же утверждал обратное, между тем как Фрейд изо всех сил ста­рался покровительствовать своему царственному наследнику и разом отпускал ему все грехи. Первым делом он по-отечески увещевал: «Такие переживания болезненны, но необ­ходимы и почти неизбежны... И хотя сам я не попался на эту удочку, я не раз бывал в двух шагах от этого, и мне насилу удалось спастись... поскольку я был на десять лет старше Вас, когда взялся за психоанализ» (Переписка Фрейда и Юнга: 230; курсив – Фрейда). Впоследствии Фрейд гнусно обошелся с Сабиной: «Я... внушил [ей] мысль о более прав­доподобном, эндопсихическом развитии событий» (Переписка Фрейда и Юнга: 235). Иными словами, попытался убедить ее в том, что она все выдумала, и мысль о любви к Юнгу и его ответном чувстве вызвана помешательством.

По просьбе Юнга, Фрейд отправил Сабине письмо в духе старца Жермона, сми­ренно умоляющего куртизанку Виолетту в «Травиате» Верди отпустить его сына. Он ли­цемерит, унижается и оправдывает Юнга.

«Уважаемый коллега,

доктор Юнг – мой друг и коллега; я полагаю, что хорошо знаю его и в другом каче­стве, и поэтому имею основания верить в то, что он не способен на легкомысленное и вульгарное поведение. Мне не по душе роль судьи в его делах личного свойства... однако я не вправе забывать о древнем судебном законе, который гласит audiatur et altera pars [вы­слушаем и мнение другой стороны]. Не желаете же Вы, чтобы я поступил неразумно. Судя по Вашим письмам, Вы были близкими друзьями... а теперь перестали дружить. Воз­можно, эта дружба возникла благодаря врачебным консультациям, и, должно быть, его стремление помочь человеку, пребывающему в душевном смятении, вызвало у Вас симпа­тию? Я склоняюсь к этой мысли, ибо знаю много похожих случаев. Но я понятия не имею – как и по чьей вине все закончилось печально, да и не хочу об этом судить. И если после вышесказанного я обращаюсь к Вам, то лишь затем, чтобы убедить Вас задуматься: не лучше ли Вам самой сдержать или искоренить в душе чувства, пережившие эти близкие отношения, избегнув вмешательства третьей стороны. Если эти замечания покажутся Вам неуместными, то прошу Вас не толковать их превратно» (Carotenuto, 1980:114).

Как и следовало ожидать, проницательная Сабина сразу заметила уловку Фрейда: «Неужто Вы тоже скрываете грешки, профессор Фрейд... Даже великий “Фрейд” не всегда может превозмочь собственные слабости» (Carotenuto, 1980: 104). Сабина пытается дока­зать свою правоту в проникновенных, разоблачительных и трогательных посланиях Фрейду, написанных в период между 10 и 20 июня 1909 года, когда она была интерном в клинике Бургхольцли. Она утверждает, что не является «бысстыдницей, жаждущей славы» (Carotenuto, 1980: 91), и поясняет:

«Дорогой профессор Фрейд,

(...) Я мечтаю расстаться с ним, сохранив любовь. Я имею опыт анализа, достаточно хорошо знаю себя и уверена в том, что мне будет лучше любить a distance.
Сдержать свои чувства я не могу, поскольку, отказавшись от любви к Юнгу, я вообще ут­рачу способность любить... Профессор Фрейд, я далека от того, чтобы обвинять Юнга, опережая Вас! Как раз напротив: я буду счастлива, если кому-нибудь удастся доказать мне, что он достоин любви, что он не подлец» (Carotenuto, 1980: 92).
«Что ж, жалобы на вероломного любовника не помогут... Четыре с половиной года назад доктор Юнг был моим врачом, потом стал моим другом и, наконец, моим «поэтом», т. е. возлюбленным. В конце концов, он пришел ко мне, и случилось то, что всегда случается с «поэмами». Он проповедовал идею полигамии, он уверял, что его жена не будет возражать и т. д. И вот моя мать получает анонимное письмо, в котором сказано без обиняков, что ей пора спасать свою дочь, иначе ее погубит доктор Юнг... Я хранила молчание... Есть осно­вания подозревать его жену... Моя мать послала ему трогательное письмо... умоляла его не заходить в отношениях дальше дружбы. Он ей ответил: «Будучи ее врачом, я могу стать ее другом, если перестану игнорировать собственные чувства. Я мог бы с легкостью отка­заться от роли врача, поскольку в профессиональном смысле не ощущаю себя должником, ведь я никогда не требовал вознаграждения... Поэтому предлагаю: если вы твердо решили отвести мне роль врача, вам следует оплачивать мои услуги, дабы должным образом ком­пенсировать мои хлопоты... Я беру 10 франков за консультацию. Советую вам остановить свой выбор на этом прозаическом решении, поскольку оно представляется наиболее бла­горазумным и необременительным для будущего»... Каким ужасным оскорблением должно было показаться это моей матери» (Carotenuto, 1980: 93 –94).

Автором анонимного письма могла быть фрау Юнг, которая узнала от мужа всю подноготную этой истории. Получив письмо, мать Сабины взялась за дело. Прежде всего она потребовала объяснений от Юнга, угрожая обратиться с жалобой к Блейлеру. И если Сабина в разгар романа поступала честно и принципиально, то Юнгу даже явное смуще­ние не мешало действовать осмотрительно и расчетливо. Примечательно, что Сабина, равно как и Юнг, полагала, что лечение было прекращено четыре с половиной года назад, и считала себя бывшей пациенткой, подругой и возлюбленной, заинтересованной в сохра­нении существующих отношений. Опасаясь публичного скандала, Юнг предстал в жалком виде перед любовницей, но в обращении с ее матерью сохранил остатки корректности.

Сабину переполняли противоречивые чувства, ибо любовь могла посоперничать с уязвленной гордостью, которую она называла «амбициями». Она принесла в жертву Юнгу свою «девическую честь», а тот наградил ее «презрением», хотя она «любила его четыре года, пять лет... поскольку к началу лечения я была всего лишь наивным ребенком» (Carotenuto, 1980: 93). И без того запутанное дело осложняло то обстоятельство, что Юнг временами проявлял нежность. «Вы только вообразите, профессор Фрейд, – писала Са­бина, – он отдал мне всю свою душу! Вручая мне свой дневник, он произнес срываю­щимся голосом: это читала только моя жена... и Вы!» (Carotenuto, 1980: 99 – 199). Вместе с тем она понимала, что не является единственной жертвой. «Доктор Юнг не отшельник, он встречается со многими другими женщинами, помимо меня», – писала Сабина (Carotenuto, 1980: 100). «Недавно до меня дошел слух о трагедии, что приключилась с [другой] паци­енткой, которой он поначалу увлекся и которую затем неожиданно оттолкнул от себя; хо­дят слухи и о других «похождениях» такого рода» (Carotenuto, 1980: 96). «Будучи паци­енткой, я не раз предостерегала [Юнга] от слишком тщательного анализа, опасаясь появ­ления чудовища, ибо мои сознательные желания были сверх меры неодолимыми и настоя­тельными. Сколько раз я умоляла его не искушать мои «амбиции», иначе нечто подобное неминуемо обнаружилось бы и в нем самом. В конце концов, произошло неизбежное... Моя любовь к нему была сильнее нашего влечения, пока он не выдержал и не пожелал «поэмы». По многим причинам я не могла и не хотела противиться... А теперь он утвер­ждает, что был слишком добр ко мне, поэтому я и стремилась к физической близости с ним, а он, конечно, ни о чем подобном и не помышлял» (Carotenuto, 1980: 96).

Временами Сабину охватывала смертельная ярость и однажды она «оказалась там с ножом в левой руке, не имея ни малейшего понятия — на что он мне; он схватил меня за руку, я стала сопротивляться, не зная, что за этим последует. Вдруг он побледнел и прижал руку к виску: вы задели меня!» В действительности, Юнг просто получил пощечину. По пути домой она устроила «целый ливень» слез прямо в трамвае, а когда сослуживцы заме­тили кровь на ее руках, стала бормотать: «Это не моя кровь, это его кровь: я его убила!». Разумеется, она «несла вздор», ибо на коже Сабины остались следы ногтей. То была одна из многих «безрассудных» сцен, вызванных «смятением» и убедивших Сабину в том, что «нам придется расстаться». «В тот момент профессор Фрейд впервые показался мне анге­лом-избавителем. Я посвятила [ему] стихотворение» (Carotenuto, 1980:97).

Сабина отказалась от своих первоначальных намерений и смирилась с тем, что раз­рыв неизбежен. Кроме того, ее «порадовало, что родители весьма спокойно восприняли эту историю. Я рассказала о том, как мы расстались, моей матери, а она пересказала все моему отцу, который ограничился одним замечанием: «Люди его обожествляют, а он са­мый обыкновенный человек. Я так рад, что он получил от нее затрещину!» (Carotenuto, 1980: 99).

Фрейд уже не мог прикрывать Юнга: «Теперь я прошу Вас не слишком сокру­шаться и раскаиваться» (Переписка Фрейда и Юнга: 235). Но волноваться Фрейду не стоило, ибо у Юнга и в мыслях не было раскаиваться перед Сабиной:

«Дорогой профессор Фрейд,

после разрыва с ней я был уверен в ее мстительности и глубоко разочарован лишь тем, что последняя приобрела столь банальную форму... Она явилась ко мне домой, и в ходе вполне мирной беседы выяснилось, что никакие слухи обо мне она не распростра­няет... Она полностью избавилась от своего переноса и избежала рецидива (лишь разрыда­лась после окончательной размолвки). Не поддаваясь бесполезным угрызениям совести, я все же сожалею о своих прегрешениях, ибо большие надежды у моей бывшей пациентки возникли во многом по моей вине... Ошибочно полагая, будто попался на сексуальные уловки пациентки, я написал ее матери, что, будучи врачом, не намереваюсь потворство­вать сексуальным желаниям ее дочери, и поэтому ей следует избавить меня от нее... С большой неохотой я решился исповедаться перед Вами, как перед своим духовником. И теперь осмелюсь просить Вас о большом одолжении: соблаговолите послать записку фройляйн Шпильрейн и заверить ее в том, что я обо всем Вам сообщил... что Вам и ей из­вестно о моей «безупречной чести»... дабы ничто не помешало моей работе» (Переписка Фрейда и Юнга: 236; первое выделение курсивом – Юнга, второе – Ц.Л.).

Перед нами кавалер, который надеется, используя в качестве опоры Фрейда и мать своей бывшей пациентки, совершить невозможное: и на елку влезть, и не уколоться. Упот­ребляя вычурное выражение «безупречная честь», Юнг поневоле утверждает обратное. Он признается, что имел неосторожность убедить Сабину в серьезности своих чувств, и тут же уклончиво именует ее чувства переносом. Разница в том, что Сабину влекло к Юнгу, а его всегда влекло к тайным любовным похождениям. Юнг «постоянно разрывался между двумя женщинами» (Carotenuto, 1980: 95) и, быть может, опасаясь того, что Блейлер про­знает обо всем и осудит его за супружескую измену, он и отказался от должности в кли­нике Бургхольцли, перебрался в недавно построенный дом и приступил к частной прак­тике в Кюсснахте, сохранив семью и надежду на встречу с более сговорчивой любовницей. Вскоре Шпильрейн сменила другая пациентка и студентка еврейского происхождения, ко­торая стала любовницей Юнга. Эту неофитку звали Антония (Тони) Вольф и, по словам Джона Х. Филлипса, который, будучи двадцатиоднолетним молодым человеком, проходил стажировку под началом Юнга в Цюрихе с 1951 по 1961 гг., Юнг тешил себя мыслью о женитьбе на Тони, но в конечном счете предложил ей внебрачную связь, с чем фрау Юнг пришлось, как обычно, смириться. Среды были закреплены за Тони, каникулы жена и лю­бовница поделили между собой, а воскресными вечерами Тони приглашали на семейные обеды, и дети называли ее «тетей». Ознакомив читателей с фактами, подтверждающими истинность этих рассказов, Розенцвейг (Rosenzweig, 1994) выдвигает бесхитростную гипо­тезу. В третьей лекции под названием «Наблюдения за душевной жизнью ребенка», про­читанной в институте Кларка в 1909 году и посвященной случаю некой Анны, Юнг оха­рактеризовал невроз и сексуальную одержимость своей дочери Агатли, скопировав стиль фрейдовского доклада о Маленьком Гансе (Rosenzweig, 1994: 136-144); роман со Шпиль­рейн достиг кульминации в 1909 году, поэтому можно предположить, что образы дочери и любовницы совместились в воображении Юнга, и в результате переноса чувства тревоги, которую испытывала фрау Юнг, на образ дочери сложилось впечатление, будто ребенок перестал доверять родителям, и в особенности отцу (Rosenzweig, 1994: 147-149).

Юнг так никогда и не отблагодарил Фрейда за его искусное потворство. Как раз на­оборот: Фрейд, который никогда не отличался умением разбираться в людях, наивно пола­гал, что Юнг «продолжит и завершит [его] дело, применив в области психозов то, что было начато в области неврозов». Фрейд пишет: «Учитывая твердость и независимость Вашего характера, Ваше германское происхождение, которое позволит Вам добиться рас­положения публики куда скорее, чем мне, Вы, наверняка, сможете лучше всех, кого я знаю, справиться с этой миссией» (Переписка Фрейда и Юнга: 168). Однако, вместо того, чтобы представить психоанализ в выгодном свете перед нееврейской публикой и избавить учение Фрейда от репутации еврейской науки, Юнг заявил в 1933 году: «Арийское бессоз­нательное обладает большим потенциалом, чем еврейское... Это подозрение возникло в связи с Фрейдом... В понимании немецкой души он не мог посоперничать со своими по­следователями германского происхождения» (Lothane, 1995). Как уже отмечалось, для ев­реек Юнг делал исключение. Остается лишь гадать, как удалось Юнгу сохранить втайне подобные антисемитские настроения в те безмятежные дни, когда он восторгался Фрей­дом.

Впрочем, время лечит любые раны. В 1911 году Шпильрейн завершила работу над своей диссертацией под присмотром Блейлера и руководством Юнга, который хлопотал о публикации этого блестящего и глубокомысленного очерка под названием «По поводу психологической подоплеки одного случая шизофрении» (Переписка Фрейда и Юнга: 426). В том же году Сабина Шпильрейн вступила в Венское психоаналитическое общество и в 1912 году представила на суд своих коллег вторую значительную статью «Разрушение как основа становления». В примечании на 55 странице работы «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд признал, что эта статья предвосхитила его теории первичного мазо­хизма и влечения к смерти. В 1912 году Сабина вышла замуж за русского еврея, врача Павла Шефтеля, а спустя год у нее родилась дочь Ирма-Рената (см. диссертацию Мин­дера).

Судя по письму Сабины, адресованному Фрейду, Шпильрейн и Юнг расстались друзьями. Послание Фрейду, написанное Сабиной в 1914 году, после разрыва, является красноречивым свидетельством того, что на протяжении многих лет она пыталась прими­рить Юнга и Фрейда:

«Я осуждаю его отношение к Вам, профессор Фрейд, и его отношение к обществу... и еще менее расположена простить ему это, чем историю со мной. Мы виделись лишь один раз после моего замужества... Несмотря на все колебания Ю., он мне по душе, и я была бы рада вернуть его в лоно нашей церкви. Вы, профессор Фрейд, и он даже не подоз­реваете, что принадлежите друг другу в большей степени, чем кажется» (Carotenuto, 1980: 112).

На страницах писем, адресованных Сабине в период между 1908 и 1919 гг. (Carotenuto, 1986) и опубликованных семьей Юнга вслед за первым изданием, подготов­ленным Каротенуто (Carotenuto, 1980), Юнг предстает перед читателями в облике более нежного и внимательного человека. «Сможете ли Вы простить меня за то, что я такой, ка­ков я есть? – пишет Юнг в 1908 году. – Сможете ли Вы навсегда отказаться от желания отомстить мне за все, на словах, в мыслях и в душе?» Он пытается объяснить, что толкает его на поиски идеала за пределами законного брака, узы которого он не в силах расторг­нуть: «Я ищу человека, который умеет любить, не упрекая, не ограничивая и не иссушая другого... для которого любовь – цель, а не средство. Моя беда в том, что я не могу жить без ощущения счастья от любви, равно изменчивого и бурного. Этот демон вволю потеша­ется над моим состраданием и моей чувствительностью» (Carotenuto, 1986: 195-196). Спустя два года он бурно выражает восторг, испытанный им при чтении первых страниц чернового наброска описания случая из практики Сабины Шпильрейн. Летом 1911 года Юнг ознакомился с наброском другой ее статьи, посвященной разрушению и становле­нию: «Вы мыслите смело, широко и философски... Будем надеяться, что дедушка Фрейд насладится этим плодом Вашего ума так же, как я» (Carotenuto, 1986: 199-200). На излете того же года, сожалея о том, что Сабина не смогла посетить конгресс в Веймаре, на кото­ром Фрейд огласил свои комментарии к анализу истории Шребера, и участники которого получили экземпляры статьи Шпильрейн, Юнг писал: «Я исторг всю горечь из своего сердца... Я уверен, что Фрейд примет Вас. Он не раз упомянул о Вашей диссертации, луч­шего и желать невозможно. Вам не нужна моя рекомендация. Ступайте к этому великому мастеру и равви, и, уверяю Вас, все получится» (Carotenuto, 1986:210-202). В конце года он отметил: «Фрейд очень хорошо отзывался о Вас в разговоре со мной» (Carotenuto, 1986: 205). Юнг открыто признавал, что многим обязан идеям Шпильрейн: «Во второй части своей работы [«Символов и трансформации либидо» – квинтэссенции антифрейдовской полемики Юнга]... я часто ссылаюсь на Вашу статью. Хотелось бы так же обойтись с Ва­шей следующей статьей» (Carotenuto, 1986: 203). По поводу статьи Шпильрейн «Разруше­ние как основа становления» Юнг писал:

«Мой дорогой друг,

читая Вашу статью, я обнаружил в ней много перекличек с моим собственным тру­дом... Ваша статья будет опубликована в «Ежегоднике психоаналитических и психопато­логических исследований» [под ред. Юнга] перед моей... Таким образом я не просто хочу сделать Вам комплимент. Эта необыкновенно умная статья содержит великолепные мысли, первенство которых я охотно признаю... Никто не должен думать, будто Вы заим­ствуете мои мысли. Оснований для этого нет... Возможно, я сам заимствую кое-что у Вас; верно, я ненароком впитал в себя частицу Вашей души, а Вы — моей. Все зависит от того, как с ней обходишься. Вы обошлись с ней превосходно. Меня радует, что Вы стали моим представителем в Вене. Надеюсь, Вам удастся отстоять и мой новый подход» (Carotenuto, 1986: 206-207; 208; курсив – Юнга).

Все это свидетельствует о том, что тяжба между Шпильрейн и Юнгом, невольным участником которой оказался и Фрейд, не нанесла никакого ущерба отношениям Фрейда и Юнга, а сама Сабина надолго сохранила дружескую и интеллектуальную связь с обоими мужчинами.

Диссертация Шпильрейн, написанная под руководством Юнга, стала вехой в исто­рии психоанализа. Шпильрейн создала амальгаму из психоаналитических знаний и мифо­логических откровений, дабы истолковать галлюцинации своего пациента, страдающего шизофренией, и попутно поделилась с читателями своими соображениями по поводу слу­чая Шребера. Эта работа упрочила ее репутацию самостоятельного мыслителя и femme inspiratrice9 Юнга... Скорее всего, ее статьи вдохновили и других психоаналитиков, со­трудников клиники Бургхольцли, в частности Нелькен (Переписка Фрейда и Юнга: 494) и Гребельскую (Переписка Фрейда и Юнга: 541), чьи работы о пациентах, страдающих ши­зофренией, написаны в том же духе, а впоследствии повлияли на Иду Макальпин, которая истолковала случай Шребера со ссылкой на мифологические мотивы и перевела на анг­лийский язык «Мемуары» Шребера (Schreber, 1903), хотя в ее текстах не отыщется фами­лия Шпильрейн.

On revient toujours
A ses premiers amours.

Рассмотрим реальные и этические аспекты адюльтера с участием Юнга и юной Шпильрейн – этого извечного мотива в жизни и искусстве. Возможно, Шпильрейн была коварной соблазнительницей, Юнг был мужланом, а Фрейд — снисходительным заговор­щиком? Быть может, Шпильрейн исполнила свою роль чисто, под стать своей фамилии10 , и пала жертвой безжалостного Юнга, а двое мужчин вели грязную игру точно так, как ут­верждали Беттельгейм (Carotenuto, 1980) и Кремериус (Carotenuto, 1986), как полагал пре­жде и я сам (Lothan, 1987a)? Теперь я в этом уже не уверен.

В целом отношения Юнга и Шпильрейн, представлявшие собой нечто среднее между «те­рапией» в неформальной обстановке, практикой и романом, следует оценивать не по семе­нам, а по плодам, то есть учитывать не перенос Сабины и контрперенос Юнга, а благо, да­рованное обоим. Едва ли резонно рассматривать эти отношения сквозь призму патологии, ибо речь идет о проблемах, связанных с представлениями об институте брака и системой двойных стандартов. Курс стационарного лечения Сабины Шпильрейн завершился в 1905 году, когда ей исполнилось двадцать лет, а тридцатилетний Юнг уже был отцом Агаты.

 Отношения, которые сложились между Юнгом и Шпильрейн после того, как Са­бину выписали из клиники, никак не назовешь терапией, поскольку Шпильрейн не опла­чивала услуги Юнга и считала себя бывшей пациенткой, чему вторил сам Юнг. Похоже, эта «терапия» служила прикрытием для супружеской измены, которое было необходимо только женатому Юнгу, поскольку слухи об адюльтере угрожали его профессиональной репутации. Пытаясь оправдаться перед собой и перед Фрейдом, Юнг именовал эту тайную аферу терапией, намеренно путая реальность с переносом. Однако к тому времени Сабина уже избавилась от переноса. Она и впрямь была той самой «другой женщиной», которая надеялась, что ради нее Юнг оставит свою жену и подарит ей сына. Окончательно убе­дившись в безнадежности этих прожектов, она под давлением своей матери и самого Юнга нашла в себе силы для того, чтобы взглянуть правде в лицо, и поставила точку в этой лю­бовной истории, не поднимая шума. Они расстались, и каждый пошел своим путем; он сошелся с Тони Вольф, Сабина вышла замуж, скорее всего не по любви, как и ее мать, и вскоре произвела на свет девочку, которую нарекла Ренатой, что означает «возрожден­ная». Они продолжали заниматься психоаналитической и исследовательской деятельно­стью. Шпильрейн удалось избежать серьезного душевного кризиса, который постиг Юнга после мимолетного погружения в состояние, близкое к психозу, описанное им самим (Jung, 1989).

Треугольник, вершинами которого были Шпильрейн, Юнг и Фрейд, не имеет ника­кого отношения к вышесказанному. В дневниковых заметках и письмах Сабины не сыс­кать не единого намека на то, что она причинила какой бы то ни было вред дружбе Юнга и Фрейда, поскольку их волновали совсем другие проблемы: личные конфликты эротиче­ского характера; претензии на первенство; разногласия по поводу метода и теории, о кото­рых красноречиво свидетельствуют их расхождения при анализе случая Шребера.

Кроме того, личная сексуальная жизнь Фрейда в пору «мужского климакса» вступила в полосу мертвого штиля, между тем как Юнг с прежней энергией изменял жене. В глубине души и тот и другой сталкивались с конфликтами гомосексуального толка. Фрейд этого не скрывал и терпимо относился к гомосексуальности, Юнг пытался изжить подобные чув­ства и на склоне лет проникся гомофобией (по словам Д. Х. Филлипса). Впрочем, сексу­альные утехи в процессе терапии Фрейд всегда считал недопустимыми, ибо полагал, что речь идет не о контрпереносе, а скорее о дурном и безнравственном поведении (Lothane, 1981). Эти подробности биографии Юнга и Фрейда необходимы для того, чтобы понять сущность их научных и идеологических представлений.

Ссора между Фрейдом и Юнгом вспыхнула как солома, на которую посыпались ис­кры их политических амбиций, высеченные в ходе борьбы за лидерство, поскольку Юнг, следом за Адлером, не удовольствовался ролью последователя Фрейда, что сказалось на дальнейшем развитии фрейдовского психоанализа, адлерианской индивидуальной психо­логии и юнгианской аналитической психологии. Эти психологические системы явились идеологическим выражением убеждений Фрейда, Адлера и Юнга, а их политическим вы­ражением стали фрейдистская, адлерианская и юнгианская школы, две первые из которых сохранили былое значение по обе стороны Атлантики. Судя по письму, которое Шпиль­рейн отправила Юнгу в июне 1918 года, она усматривала в этих конфликтах нечто боль­шее, чем столкновение догматов.

«Скорее всего, Фрейд никогда не поймет Вас, если Вы будете выдвигать новые тео­рии. В свое время Фрейд совершил столько необыкновенного... С другой стороны, Вы... могли бы прекрасно понять Фрейда, если бы только пожелали, т. е. не поддавались бы су­губо личным чувствам. Фрейдовские теории были, есть и останутся необыкновенно пло­дотворными. Упрекать Фрейда в однобокости, на мой взгляд, более чем неблагородно, ибо любой из нас, и в особенности тот, кто создает целые миры, поначалу кажется королем, а затем, когда его пресыщенные подданные желают выбраться из сферы его влияния, его начинают осуждать за однобокость и выказывать свое отвращение» (Carotenuto, 1980: 85).

Подобно Филлипсу (Phillips, 1962), Шпильрейн могла бы добавить, что полемика, которая разгорелась между Фрейдом и Юнгом, была тщетной: мышление нельзя назвать только каузальным или только телеологическим, исключительно регрессивным или ис­ключительно перспективным, ибо оно многогранно и разом выполняет реактивную и про­активную, аналитическую и синтетическую функции.

В основе терапевтического метода Фрейда лежит принцип редукции, анализа пси­хики, который можно уподобить ретроспективному процессу химического разложения па­тогенных воспоминаний, фантазий и конфликтов, позволяющего индивиду наметить мар­шрут своего дальнейшего интеллектуального и духовного развития без оглядки на про­шлое. Но Юнг еще в 1909 году убеждал Фрейда: «Если существует “психоанализ”, то не­обходим и “психосинтез”, созидающий будущее по тем же законам... нужна... перспектив­ная тенденция» (Переписка Фрейда и Юнга: 216-217). Проницательный Фрейд «покачал своей мудрой седой головой при появлении идеи психосинтеза», поскольку Юнг намере­вался совершить обратное превращение революционной методологии психоанализа, по­зволяющей понять сущность мифологии, фольклора и сказок, в новую пагубную мифоло­гию с культом архетипических видений и вечными поисками мандал, философского камня алхимиков, бога в виде магических формул (Jung, 1989); одним словом, метод подменялся посланием.

Учитывая то обстоятельство, что у Юнга и Фрейда были разные претензии, темпе­рамент и убеждения, трагический конфликт между ними не мог не разразиться. Но под ко­нец любой идеологической войны, когда отпразднованы все победы и оплаканы все пора­жения, противники возвращаются к истокам, к методу психоаналитического диалога, ко­торый Анна О., положившая начало генеалогии истериков, нарекла «лечение разговором». Фрейд и Юнг сразу сошлись во мнениях по поводу одной особенности этого метода. «Можно сказать, что, по существу, исцеление происходит благодаря любви... и переносу», – отмечал Фрейд в своем четвертом письме Юнгу (Переписка Фрейда и Юнга: 12-13). Од­нако понятие переноса, который трактовался в контексте отвлеченной теории как «фикса­ция на либидо, господствующем в области бессознательного» (Переписка Фрейда и Юнга: 12), не имело ничего общего с удовлетворением физических сексуальных потребностей пациента. Скорее речь шла о любви в широком смысле этого слова (Lothane, 1987b, 1989b, 199b), о тех пылких и страстных порывах, что превращают существование в настоящую жизнь, ибо именно эти чувства подвигли первых аналитиков на поиски истины и проник­нутые любовью труды ради пациентов, будущих учеников и самих себя.

Страницы