Цви Лотан: В защиту Сабины Шпильрейн

Лечение любовью.

23 октября 1906 года, спустя год после того, как Сабину выпи­сали из клиники, Юнг отправляет второе письмо Фрейду, в котором впервые упоминает о лечении Сабины Шпильрейн без единой ссылки на прежний отчет:
«Дорогой профессор Фрейд, рискуя показаться надоедливым, я хотел бы рассказать Вам о недавнем случае. В настоящее время я занимаюсь лечением одной истерички с помощью вашего метода. Сложный случай. Двадцатилетняя русская студентка, заболевшая шесть лет назад. Первая травма получена в период с трехлетнего до шестилетнего возраста. Она видела, как отец шлепал ее старшего брата по обнаженным ягодицам. Это произвело на нее глубокое впечатление. После этого ее неотвязно преследовали мысли о том, что она опорожняется прямо на руку отца. С четырехлетнего до семилетнего возраста ее непре­одолимо тянуло опорожниться на собственную ногу следующим образом: она сидела на полу, подогнув одну ногу под себя, и со всей силы напрягала анус, одновременно пытаясь опорожниться и сдержаться. Таким образом она нередко препятствовала дефекации в те­чение двух недель! Сама она не понимает, что подтолкнуло ее к столь причудливому по­ведению; по ее словам, это происходило совершенно инстинктивно и было приятно до дрожи. Впоследствии эта причуда сменилась энергичной мастурбацией. Я буду Вам очень признателен, если вы вкратце поделитесь со мной своими соображениями по поводу этой истории» (Переписка Фрейда и Юнга: 7).

Однако к тому времени пациентке уже испол­нился двадцать один год. Юнг не просто сообщил устаревшую информацию, но и не упо­мянул о щекотливых подробностях, указанных в предыдущем отчете, в частности об осо­бенностях переноса и контрпереноса, которые не оставили его равнодушным. Ответ Фрейда отличался сдержанностью. Ссылаясь на динамические аспекты, описанные им в 1905 году в «Трех очерках по теории сексуальности», он ограничился советом «обратить внимание на то, что явно указывает на влияние сексуальности... и анального эротизма». Спустя два года эти идеи легли в основу его известной статьи (Freud, 1908). Фрейд остался глух к ярким эмоциональным обертонам.

Спустя год Юнг как фрейдист-неофит отстаивал теорию сексуальности Фрейда, вы­ступая с докладом на первом Международном психиатрическом и неврологическом кон­грессе, организованном в 1907 году в Амстердаме. В своем докладе он упомянул о случае «психотической истерии» (Jung, 1908: 20), который имел непосредственное отношение к Сабине Шпильрейн, хотя выбранное лектором определение было в равной степени запо­здалым и ошибочным. Юнг произвольно назвал «психотическим» патологическое поведе­ние пациентки, ссылаясь на то, что «к восемнадцатилетнему возрасту ее состояние ухуд­шилось до такой степени, что она то впадала в глубокую депрессию, то сотрясалась в при­ступах смеха, рыдала или заливалась гомерическим хохотом. Она не могла видеть чужие лица и не поднимала головы, а когда кто-нибудь дотрагивался до нее, тотчас высовывала язык, всем своим видом выражая отвращение» (Jung, 1908: 21). Впрочем, определение «психотический», противоречащее записям самого Юнга в больничной карте и диагнозу, указанному в медицинском свидетельстве, выданном Сабине Шпильрейн Блейлером, ука­зывает скорее на степень выраженности расстройства, чем на его форму или содержание. Это определение оставалось в силе только в пору госпитализации Сабины, но не соответ­ствует наблюдениям Юнга в период между 1905 и 1907 гг. Учитывая личные свойства Са­бины, ее чувствительность, анамнез и общую картину болезни, характер и довольно незна­чительный срок стационарного лечения, а также результаты терапии и ее последствия, следует признать несостоятельным любое утверждение о том, что она страдала психотиче­ским расстройством, не говоря уже о шизофрении.

Другой пионер психоанализа, Карл Абрахам, который работал вместе с Юнгом в клинике Бургхольцли и был знаком с пациенткой Шпильрейн, уверял, что она страдала истерией (Переписка Фрейда и Абрахама, 1907-1926 гг.). Но еще более примечательным является тот факт, что в 1907 году роман Юнга и Шпильрейн был в самом разгаре, о чем пойдет речь ниже. В этих обстоятельствах диагноз психотической истерии позволял Юнгу переложить бремя ответственности за случившееся на плечи Сабины Шпильрейн, то есть использовать в дискуссии с оппонентами именно тот прием, в злоупотреблении которым он обвинял Фрейда: уничтожить Сабину диагнозом. Поняв этот намек с полуслова, Каро­тенуто бросился на защиту Юнга. Даже не заглянув в больничную карту Сабины Шпиль­рейн и ссылаясь лишь на суждения, высказанные ею в статье «Разрушение как основа ста­новления» (Переписка Фрейда и Юнга: 469), Каротенуто пытается уверить читателей в том, что, коль скоро «идея разрушения и апокалипсиса типична для шизофрении», – с по­мощью таких же ложных заявлений пытались опорочить и Шребера, – Шпильрейн ipso facto страдала шизофренией (Carotenuto, 1980: 144). На мой взгляд, Юнг и Каротенуто по­ставили пациентке скорее политический, чем медицинский диагноз.

Ни в письмах, ни в дневниках не удалось обнаружить записи, позволяющие точно определить, когда влечение, о котором Юнг упоминает в отчете, составленном в 1905 году, превратилось в любовную связь или «поэму», по словам Сабины. «Когда началась наша поэма, – пишет Сабина в дневнике по-немецки, хотя ее родным языком был русский, – у Юнга были две дочери (вторая дочь Грета родилась в 1906 году), и должен был ро­диться сын (Франц родился в 1908 году)». Следовательно, это произошло не ранее 1906 года и не позднее 1908 года. Сабина пишет о «близких эротических отношениях», которые воплотились «однажды во время нашего обычного рандеву» (Carotenuto, 1980: 97), что может означать встречу или свидание. Она не указывает время и место этой встречи, не называет ее терапевтическим сеансом и не упоминает о цели терапии.

Сейчас невозможно выяснить, кто из них явился инициатором близости, хотя, при­нимая во внимание внешнюю привлекательность Сабины и тогдашние нравы, можно смело предположить, что первый шаг совершил Юнг. Косвенным подтверждением тому служит похабный намек на Сабину Шпильрейн в письме Юнга от 6 июля 1907 года, адре­сованном Фрейду. Покончив с описанием фрау Ш., – дамы, страдавшей бесплодием и про­являвшей болезненную привязанность к отцу, памятуя о которой фрау Юнг, «знающая кое-что, сказала недавно: «Все, пора мне написать психотерапевтическое руководство для джентльменов», – Юнг продолжает: «Одна пациентка, страдающая истерией, призналась мне, что у нее не выходит из головы стихотворение Лермонтова. В этом стихотворении говорится о заключенном, преисполненном единственным желанием: совершить в один прекрасный день благороднейший поступок – даровать свободу какому-нибудь живому существу. Он открывает клетку и выпускает на волю свою любимую птичку... В ее снах эта птичка совместилась со мной. Она признала, что в действительности очень хочет иметь от меня ребенка, благодаря которому исполнились бы все ее чаяния. Для этого мне непре­менно пришлось бы первым делом «выпустить птичку». (Мы, швейцарцы, говорим: “Ну как, твоя птичка спела?” Милая цепочка, не правда ли? Вам попадался на глаза порногра­фический рисунок Каульбаха: «Кто покупает идолов любви?» Крылатые фаллосы, похо­жие на петухов, выделывают всевозможные фокусы с девушками.)»

В просторечье немцы описывают действия, совершаемые во время полового акта, с помощью глагола «vogeln», восходящего к существительному «der Vogel» — «птица». По словам Набокова, стихотворение, которое целиком приводит Мак-Гир, принадлежит перу Пушкина, а не Лермонтова, и это обстоятельство, равно как и ассоциация с порнографиче­ским рисунком Каульбаха, свидетельствует о том, что Юнг сам усмотрел в сюжете стихо­творения эротический подтекст. Я не отрицаю эротические чувства Сабины, а лишь хочу показать, что мужчины всегда остаются мужчинами. И если Сабина воспринимала свое невинное сексуальное увлечение как часть большой любви, то для Юнга оно оставалось всего лишь амурной шалостью, которая казалась мужчинам, приверженцам типичной для тогдашней Европы системы двойных стандартов, чуть ли не самим Богом дарованной при­вилегией.

В поисках оправдания Юнг обращается также к идее полигамии, о которой он был много наслышан от своего пациента, доктора медицины Отто Гросса (1877 – 1919 гг.), лю­бителя наркотиков и сексуальных утех, по всей видимости, любого рода. Этот взбалмош­ный отпрыск доктора Ганса Гросса, небезызвестного в свое время специалиста по психи­атрии, начал карьеру психиатром в австрийском городе Грац (Lothane, 1992: 368, 373). Он был одним из первых ревностных поборников фрейдовских идей, автором ныне забытых статей (Gross, 1902, 1904, 1907), в частности статьи на тему психоаналитического лечения, в которой он приводит цитаты из работы Шпильрейн, рассуждая о слиянии эротических и агрессивных импульсов. Остается лишь гадать: знала ли об этом Шпильрейн? Впоследст­вии Гросс прославился тем, что угодил в психиатрическую лечебницу стараниями собст­венного отца и был любовником Фриды фон Рихтхофен, которая затем вышла замуж за Д.Х. Лоуренса.

В 1908 году Гросс взял консультацию у Фрейда, который счел его слишком темпе­раментным пациентом и направил к Юнгу. Судя по переписке Фрейда и Юнга, этот enfant terrible доставил Юнгу немало неприятностей. Странным образом, имя его промелькнуло во время одного из любовных свиданий со Шпильрейн: «Юнг хотел показать мне, что мы совершенно чужие люди, а это унизительно... Я решила сыграть свою роль до конца... Глубоко подавленная, я сидела и ждала. Вот он приближается, сияя от удовольствия, и с чувством говорит мне о Гроссе, о великом озарении, которое он только что испытал [т. е. об идее полигамии]» (Carotenuto, 1980:17). Об этом озарении Юнг не позабыл до конца своей жизни. Впрочем, подобная идея не была новостью для Юнга, поскольку за два года до этого он следующим образом охарактеризовал Гросса в письме Фрейду: «Доктор Гросс сообщил мне, что решил покончить с переносом, превращая людей в распутников. По его словам, перенос на аналитика и связанная с ним фиксация на личности являются попросту символами моногамии и, следовательно, симптомами регрессии. Между тем, истинно здо­ровым является для невротика состояние безнравственное. Поэтому он сравнивает Вас с Ницше» (Переписка Фрейда и Юнга: 90). Этот призыв звучит искренно лишь в устах трех борцов с половой моралью: Юнга и Ницше, чьи отцы были священниками, а также Гросса, сына криминалиста. Что касается Фрейда, то он, понимая ханжескую сущность половой морали цивилизованного общества, предпочитал соблюдать приличия и никогда не всту­пал в сексуальные отношения со своими пациентами. Вполне вероятно, что Гросс пропо­ведовал и гомосексуализм. По крайней мере, на это намекает Юнг: «Он отнимает просто уйму времени... это несомненный невроз навязчивого состояния... все искажения инфан­тильной идентификации носят гомосексуальный характер» (Переписка Фрейда и Юнга: 151). Быть может, речь идет о гомосексуальном контрпереносе cо стороны Юнга? Ведь сам он признается: «Ничего более неприятного испытывать мне еще не приходилось, по­скольку в Гроссе я обнаружил нечто, свойственное мне самому, и он часто бывает похо­жим на моего близнеца, хотя и по причине dementia praecox» (Переписка Фрейда и Юнга: 156). Этот убийственный диагноз тоже свидетельствует о наличии контрпереноса, и вызы­вает у меня точно такие же сомнения, какие вызывал в свое время у Фрейда, который по­лагал, что Гросс страдает лишь токсической паранойей (Переписка Фрейда и Юнга: 158). В конечном счете, Юнг решил, что «Гросс, несмотря на все тяготы постижения, принес [ему] много добра» (Переписка Фрейда и Юнга: 171). Контрперенос повлиял на отноше­ния Юнга с двумя пациентами: «Подобно Гроссу, она бьется с отцом... Гросс и Шпильрейн — горький урок. Ни одному другому пациенту я не оказывал столько дружеского участия и ни один другой пациент не доставлял мне столько печали» (Переписка Фрейда и Юнга: 228-229). Похоже, Юнг нуждался одновременно в личном и контрольном анализе.

Страницы