Цви Лотан: В защиту Сабины Шпильрейн

Table of Contents:

В клинике Бургхольцли: врач и его пациентка.

По окончании медицинского учи­лища в 1900 году двадцатипятилетний Юнг поступил на службу в возглавляемую выдаю­щимся психиатром Ойгеном Блейлером государственную кантональную клинику Бург­хольцли в Цюрихе, специальное медицинское учреждение для лечения пациентов, стра­давших острой и хронической шизофренией, а также иными психозами. Состоятельных людей и истериков среди пациентов было совсем немного. Начиная с 1901 года Юнг стал живо интересоваться статьями и книгами Фрейда, поэтому наверняка прочитал его работы, посвященные нейропсихотической защитной реакции, в частности «Исследования исте­рии» и «Толкование сновидений». Позднее он ознакомился и с «Тремя очерками по теории сексуальности». Будучи представителем зарождающейся цюрихской школы психоанализа, он в числе первых реализовал идеи Фрейда при лечении пациентов, страдавших психо­зами. Он не обладал богатым опытом лечения истериков, так что «образчиком» истериче­ского расстройства стала для него Сабина Шпильрейн, госпитализированная 17 августа 1904 года и выписанная из клиники 1 июня 1905 года. В медицинскую карту Сабины Шпильрейн вложена копия ранее не публиковавшегося отчета, составленного Юнгом в форме письма на специальном бланке клиники Бургхольцли, спустя четыре месяца после ее выписки. Сабина хранила отчет у себя (Carotenuto, 1980: 101), и это обстоятельство на­вело Каротенуто на ошибочное предположение, будто она считала, что данное письмо от­носится к материалам опубликованной переписки Фрейда и Юнга (Carotenuto, 1980: 224, примечание 6). Ниже приводится этот отчет без сокращений:

«25.09.1905. Отчет о состоянии фройляйн Шпильрейн профессору Фрейду из Вены, предоставленный фройляйн Шпильрейн для использования на ее усмотрение.

Дорогой профессор Фрейд, дочь фрау Шпильрейн, фройляйн Сабина Шпильрейн, студентка медицинского факультета, страдает истерией. Пациентка имеет серьезный на­следственный порок, ее отец и мать были истериками, в особенности таковой была мать. Брат пациентки с юных лет страдает истерией в тяжелой форме. В настоящее время паци­ентке 20 лет, ее болезнь отчетливо проявилась на протяжении последних трех лет. Тем не менее, патогенные эпизоды и переживания, разумеется, относятся к ранней поре ее жизни. Я тщательно проанализировал ее состояние с помощью Вашего метода и вскоре добился обнадеживающих результатов. По существу, анализ показал следующее.

С четырехлетнего до семилетнего возраста отец в наказание порол пациентку по ягодицам, что, увы, привело к преждевременному появлению довольно стойких ныне сексуальных чувств. Раннее пробуждение сексуальности выражалось в том, что пациентка занималась мастурбацией, стискивая бедра. Акту мастурбации всегда предшествовала порка. Однако со временем порка утратила значение непременного условия сексуального возбуждения; теперь для этого было достаточно обычной угрозы или даже намека на грубость, например строгого выговора, угрожающих жестов и т. п. В конце концов, она стала испытывать сек­суальное возбуждение при виде отцовских рук; ей невыносимо было наблюдать за ним во время трапезы, поскольку она не могла отделаться от мысли о дефекации, ударах по яго­дицам и т.д. В сферу этих чувств был вовлечен и младший брат, который тоже с ранних лет занимался мастурбацией. Малейшая угроза наказания младшего брата возбуждала па­циентку и всякий раз, когда она становилась свидетельницей порки мальчика, ее тянуло заняться мастурбацией. Со временем ее стало возбуждать агрессивное поведение окру­жающих, например их приказания и требования. В уединении ее преследовали неотвязные мысли, она воображала всевозможные пытки, которые являлись ей во сне. К примеру, ей не раз снилось, что она обедает, сидя на ночном горшке, и тут же опорожняется, а вокруг нее теснится толпа зевак; в другой раз ей приснилось, что ее сечет плетьми толпа черни и т.д. В связи с этим жизнь в отчем доме стала невыносимой, и спустя год после того как она учинила множество скандалов, ее отправили на лечение в Швейцарию, в частную клинику доктора Хеллера в Интерлакене, где лечащий врач оказался неготовым к ее дьявольским переменам настроения и манипуляциям. Она доводила всех до отчаяния. Вероятно, персо­нал частной клиники так и не сумел с ней совладать, и ее перевели в нашу лечебницу. По­началу она продолжала и здесь изводить санитаров. Но благодаря анализу, ее состояние заметно улучшилось, и оказалось, что она — весьма интеллигентный и талантливый чело­век, способный на самые тонкие чувства. Впрочем, она проявляла известную неосмотри­тельность и пристрастность, совершенно не понимая, как подобает себя вести в соответст­вии с правилами хорошего тона, что, несомненно, следует отнести на счет ее русского ха­рактера. Состояние ее настолько улучшилось, что прошлым летом она смогла продолжить свои занятия. Встречи с родными по-прежнему причиняют ей боль, но ее мать отказыва­ется это понимать, хотя причиной тому стало все вышеописанное. (Кстати, фрау Шпиль­рейн известно многое о комплексе ее дочери.)
В ходе лечения пациентку угораздило влюбиться в меня. Она постоянно потчует мать ужасными небылицами об этой любви, и отнюдь не последним поводом к тому явля­ется тайное злорадство, которое она испытывает, запугивая мать. Поэтому ее мать готова в случае необходимости передать ее на попечение другого врача, с чем я, естественно, со­гласен» (MInder, 1994: 121-122; курсив мой – Ц.Л.).

Фрейд так и не получил этот отчет, напоминающий сжатую характеристику состояния Сабины Шпильрейн, подтвержденную записями в больничной карте. Примечательны фразы Юнга, касающиеся психосексуаль­ной травмы, неоднократно перенесенной Сабиной в детстве из-за того, что отец имел обыкновение шлепать ее по ягодицам, и связи между этой травмой и преждевременным пробуждением сексуальности, склонностью к мастурбации и садомазохистским фанта­зиям.

К тому времени, когда Сабину выписали из клиники, Юнгу исполнилось тридцать лет. Уже два года он был женат на Эмме Раушенбах, дочери богатого швейцарского про­мышленника, и проживал вместе с женой и годовалой дочерью Агатли на территории кли­ники Бургхольцли. Его пациентка – девушка русско-еврейского происхождения – была  на десять лет младше Юнга и родилась в Ростове-на-Дону. По воспоминаниям другого еврей­ского эммигранта, поселившегося в Швейцарии и ставшего впоследствии первым прези­дентом Израиля, этот город на «юге России является вратами Кавказа; тамошняя еврейская община была немногочисленной и к тому же в полной мере испытывала на себе то беспра­вие, которое калечило жизнь евреев, не выбиравшихся за черту оседлости [за пределы тер­ритории, отведенной царем для проживания евреев]... места было больше [чем в пределах своеобразного еврейского гетто, известного как «черта оседлости»], а прав еще меньше» (Weitzmann, 1949: 1). Семья Сабины наверняка принадлежала к «классу так называемых купцов гильдии, которые имели особые привилегии... и следовательно могли вести более достойную жизнь» (Weitzmann, 1949: 71), ведь ее отец был купцом, а мать – стоматологом.

На страницах дневника Сабины Шпильрейн запечатлены ее воспоминания о семье:

«С трех-четырех лет я прекрасно помню своего прадеда – благодушного мужчину в чер­ном. Еще более сильное впечатление произвело на меня то, что я услышала о нем: он был весьма уважаемым раввином в Екатеринославле. Когда он шел по улицам нашего города, его сопровождала толпа. Ходило много слухов об его пророческом даре... Мой дед еще жив. Он одряхлел, но сохранил веселый и нежный нрав... Примечательно, что мой отец от­зывается с уважением о дедушке, признавая, что кое в чем тот неподражаем... К тому же он был хорош собой. Его избранницей стала дочь одного врача... который слыл неверую­щим, и мой прадед никогда бы с этим не смирился... пришлось ему отказаться от этой мечты и жениться на девушке, которую выбрал для него отец... Должно быть, мой дед хранил в душе образ своей первой возлюбленной, ибо постижение христианской науки ставил превыше всего... Его дочери нужно было учиться, и только; помогать по хозяйству ее не заставляли. Несмотря на риск, которому он себя подвергал, будучи лицом духовного звания, он определил дочь в христианскую начальную гимназию... и одобрил ее поступле­ние в университет. Моя любознательная мать, которой легко давалась наука, была его ве­личайшей гордостью. Как же проявился этот комплекс у моей матери?.. Моя мать очень боялась, что может влюбиться в христианина или стать возлюбленной христианина... Не­коему мужчине... христианину, уважаемому в Петербурге человеку, она сказала... что ни­когда не выйдет за него замуж, поскольку это могло бы убить родителей; на следующий день он застрелился. На протяжении долгого времени моя мать отказывала моему отцу... которого сосватал ей мой дед... моя мать так и не обрела покой в любви к мужу. И вот поя­вилось третье поколение... Думаю, мой дед был самым счастливым человеком на свете, когда я объявила о своем решении изучать медицину» (Carotenuto, 1980: 21-23)».

Эти конфликты между отцами и детьми, связанные с проблемой совмещения орто­доксального иудаизма и тяги к светской жизни, оставили неизгладимый отпечаток на лич­ности Сабины Шпильрейн, предопределив ее страсть к феминизму и христианину Юнгу. История ее матери была еще более запутанной: «В молодости моя мать кого-то полюбила. Любовь ее была взаимной. Они были помолвлены... в разлуке обменивались страстными письмами. Но... им пришлось расстаться. Воспротивились родственники. Моей матери ка­залось, что жизнь ее разрушена... В ту пору она и повстречала моего отца, который вскоре посватался к ней. Его прекрасные манеры, настойчивость и благородство, нежность, с ко­торой он относился к ней, — все это произвело впечатление на мою мать. Однако она не любила его... Они поженились. Трудно вообразить двух более разных людей» (Carotenuto, 1980: 7).

Таким образом, можно получить представление о разнообразных нормальных и невротических аспектах идентификации Сабины со своими родителями. Отражением этой идентификации стал ее недуг, который, по ее словам, впервые дал о себе знать «в седьмом классе, после смерти моей младшей сестры, искавшей спасения в одиночестве» (Carotenuto, 1980: 24). Психосексуальная идентичность Сабины Шпильрейн сложилась под влиянием юношеских увлечений, которые она описывает в своем дневнике, демонстрируя замечательную проницательность:

«До тринадцати лет я была очень набожной. Вопреки многим противоречиям, кото­рые не ускользали от моего взгляда, и несмотря на насмешки моего отца, я не отказыва­лась от веры в Бога. Я не могла предать Бога. Но из этого ничего не вышло. У меня поя­вился «ангел-хранитель»... в пятом классе гимназии. Учитель истории. Христианин... Он сразу произвел на меня глубокое впечатление. На первом же уроке меня поразил его ум, покорили мятежность и печаль в его темных глазах. Именно оттого, что я старалась сохра­нять особую серьезность в его присутствии, мне не удавалось совладать с собой, и я раз­ражалась судорожным смехом при виде его странных ужимок... Потом... я увлеклась этим мужчиной, который раскрыл мне доселе неизвестную область чувств, чьи пределы стре­мительно расширялись. Я мечтала чем-нибудь пожертвовать ради него, пострадать за него. Моя подруга, еврейка, тоже души не чаяла в этом учителе. Ее тоже восхищал его ум. Мы вместе читали книги по истории и культурологии... и он поставил нам самый высокий балл – 5... потом я к нему охладела... После моего отъезда он нашел себе наперсницу в лице моей матери. Должно быть, он тоже полюбил ее, и когда она уехала в Париж, он выбро­сился из окна, желая покончить с собой. Ему поставили диагноз dementia praecox. Я разры­валась между ним и дядей Адольфом, о котором я уже упоминала, – это был прекрасный пример переноса образа отца. По уму он не мог сравниться с учителем, но обладал отцов­ской настойчивостью и несомненными артистическими способностями... В конце концов, дядя тоже влюбился в мою мать... Впоследствии, когда меня отправили в Варшаву, его ме­сто занял мой нынешний друг [т.е. Юнг], который оказал на меня куда большее влияние, чем кто бы то ни было» (Carotenuto, 1980: 25-26).

Во врачебных заметках Юнга можно обнаружить дополнительные подробности. Отец Сабины Шпильрейн, человек раздражительный и нервный, изводил домашних своими причудами. Дочери нередко доставалось от него. Когда ему противоречили, или обстоятельства были против него, он запирался в спальне или грозился наложить на себя руки. Отношение Сабины к отцу было сложным и противоречивым. Судя по описанию, мать ее была истеричной и тщеславной особой, которая позволяла себе тратить уйму денег на наряды и украшения. Мать воспитывала Сабину в религиозном духе, научила ее читать молитвы и привила ей веру в Бога, ангелов и божественную кару за грехи. Она тоже час­тенько била дочь, которая не раз становилась свидетельницей перебранок и скандалов ме­жду родителями.

Сабина была старше своей рано умершей сестры и трех братьев и производила впе­чатление не по годам развитого ребенка, поэтому ее отправили на пять лет в Варшаву в начальную школу, устроенную по образцу Фрёбеля, где она выучила немецкий и француз­ский языки. В возрасте 7-8 лет Сабина «стала беседовать с неким духом». «Ей казалось, что внутренний голос, который не изрекал внятные слова, но производил нежные модуля­ции, принадлежит Богу. Порой внутренний голос обращался к ней на немецком языке... Мало-помалу она пришла к выводу, что внутренний голос принадлежит не Богу, а ангелу, которого Бог послал к ней, ибо она необычный человек. Со временем она уверилась в том, что этот ангел оберегает и защищает ее. Поначалу он обращался к ней на немецком языке, затем перешел на русский. Нередко ей казалось, что она постигает значение слов прежде, чем слышит их» (Minder, 1994: 64). То были грезы и фантазии на диво мечтательной души, доходящие до экзальтации, идеализма и мировой скорби немецкого толка (Weltschmerz); с психиатрической точки зрения, подобные фантазии можно с натяжкой расценить как про­явление истеричности, но их никак не назовешь психотическими галлюцинациями или бредом.

Вернувшись к родителям в Ростов, она поступила в гимназию, где изучала грече­ский и латынь, занималась музицированием на пианино и пением. Кроме того, она «наме­ревалась брать уроки древнееврейского, дабы читать библию в оригинале» (Carotenuto, 1980). Однако главной ее страстью была медицина. Она с честью выдержала выпускные экзамены в гимназии, а спустя год обстановка в доме настолько накалилась, что ее отпра­вили на лечение в Швейцарию. Покинув санаторий Хеллера, она не смогла попасть в част­ную клинику Монакова. После скандала, учиненного в отеле «Баур Анвиль», д-р Б. провел медицинское освидетельствование Сабины, поставил ей диагноз –шизофрения, и она стала пациенткой клиники Бургхольцли. Сабина лечилась за свой счет, ее лечение обходилось в 1250 швейцарских франков за триместр.

Во врачебных заметках Юнга встречаются упоминания о вызывающих выходках непокорной пациентки, которая враждебно относилась к персоналу, самому Юнгу, его по­пыткам «проанализировать» ее комплексы, склонность к перепадам настроения, истериче­ские припадки, боли в ногах и т. д. Но в этих записях нет ни одного упоминания о галлю­цинациях, бредовых состояниях и иных симптомах, характерных для шизофренического расстройства мышления или речи.

Сабина стала первой пациенткой, страдавшей истерией, которую Юнг лечил с по­мощью психоаналитического метода Фрейда и добился поразительных успехов. Этот ме­тод был подробно описан Брейером и Фрейдом в «Предуведомлении», увидевшем свет в 1893 году, а также в их эпохальном труде «Исследования истерии», который был издан в 1895 году и аттестован в опубликованной на страницах «Мюнхенского медицинского еже­недельника» рецензии Блейлера, руководившего работой Юнга «как одна из важнейших прошлогодних публикаций на тему нормальной психологии и психопатологии» (Minder, 1994: 55). Метод, позаимствованный Юнгом у Фрейда, сводился к определению посредст­вом толкования взаимосвязей между текущими симптомами, комплексами, сновидениями и грезами с мазохистским оттенком, способами мастурбации, «выраженными тиками, гри­масами и защитными жестами» (Minder, 1994: 68) и травмами, перенесенными в детстве, в частности телесными наказаниями, которым подвергал ее отец и которые приобрели для пациентки эротическое значение. «Строго говоря, именно к этому комплексу можно све­сти все характерные жесты и негативизм», – отмечает Юнг в больничной карте (Minder, 1994: 68). Впрочем, подробно рассматривая сексуальные аспекты данного случая, Юнг упускает из вида не менее важное для патогенеза обстоятельство: связь симптомов с агрес­сией и озлобленностью, которые выражаются в грубых выходках, а также возможность их устранения с помощью абреакции, то есть метода Брейера и Фрейда, основанного на ка­тарсисе и позволяющего пациенту «выплакаться» и «излить свой гнев» (Freud, 1895: 8). Юнгу удалось вылечить пациентку благодаря сочувствию, настойчивости и решительно­сти.

Примечательно, что Юнг, судя по документам, представленным Миндером, спешит сообщить Фрейду, что Сабина влюбилась в него, и шлет предупреждение ее матери. Заяв­ляя, что Сабину «угораздило влюбиться» в него, Юнг идет по стопам Фрейда и расцени­вает эту любовь как перенос. К тому времени данный феномен уже был описан Фрейдом в терапевтическом разделе «Исследований истерии». Иными словами, Юнг исподволь сни­мает с себя всякую вину, не проронив ни слова о реальных обстоятельствах этой любви, выходящих за рамки переноса, равно как и о том, что пациентка его очень привлекает.

Незадолго до выписки из клиники Бургхольцли Блейлер вручил Сабине медицин­ское свидетельство, удостоверяющее, что ее лечили от «нервического расстройства с исте­рическими симптомами» (Minder, 1994: 119), и содержащее рекомендацию, необходимую для зачисления в Цюрихский университет в течение летнего семестра и обучения на меди­цинском факультете. Кроме того, Блейлер и Юнг адресовали отцу Сабины письмо с прось­бой избавить дочь от необходимости тесного общения с родными, в частности от пере­писки с отцом и участия в судьбе младшего брата, который хотел учиться в Цюрихе. Со­гласно свидетельству о выписке Сабины из клиники, датированному 1 июля 1905 года, она перебралась в Цюрих и, судя по счетам, которые регулярно высылал ей Блейлер, вплоть до декабря 1909 года весьма часто встречалась с Юнгом, продолжая амбулаторное лечение в клинике Бургхольцли.

Страницы