Инге Штефан: Сабина Шпильрейн (1885 – 1942): "предмет обмена" между Юнгом и Фрейдом.

Д-р Инге Штефан – профессор Университета Гумбольта в Берлине, автор книги «Основательницы психоанализа. Демифологизация Зигмунда Фрейда в двенадцати женских портретах», Штутгарт: Kreuz Verlag, 1992.

Пролог

Труп в подвале

В 1977 году в подвале женевского дворца Вильсон, где прежде располагался институт психологии, под кипой пожелтевших листов бумаги обнаружили дневник Сабины Шпильрейн, датированный 1908-1912 гг., и многочисленные письма, которыми обменивались с 1906 по 1923 гг. Фрейд, Юнг и Шпильрейн. Тогда и открылась «жутковатая история», которая могла бы послужить основой для сценария захватывающего фильма под названием «Соблазнение на кушетке». Первоначальное актерское трио Шпильрейн, Юнга и Фрейда, каждый из которых излагал свою версию этой истории, дополнили два новых актера: итальянский аналитик Альдо Каротенуто, не устоявший перед соблазном другого рода и издавший обнаруженные документы в Италии, а также фрейбургский психоаналитик Йоханнес Кремериус, снабдивший аналогичное немецкое издание предисловием. Предпринимая издание доселе неизвестных документов, Каротенуто был вынужден выбирать из двух зол меньшее. Он мечтал войти в историю психоанализа в образе первооткрывателя и исследователя, но понимал, что саму историю сложных отношений между Юнгом, Шпильрейн и Фрейдом, которая представлялась ему «большим позорным пятном», зияющим на теле зарождающегося психоаналитического движения, следовало во что бы то ни стало сохранить в тайне. Решение Каротенуто подсказали исполнители главных мужских ролей, Фрейд и Юнг: виновата женщина. Она была соблазнительницей. Словно «ужасный дурман», она парализовала волю аналитиков, которые стали жертвами собственной доверчивости. Каротенуто изобрел для оправдания Юнга следующий паллиатив: «Малышка Сабина... держала себя так, что Юнг поневоле поступил невероятно гнусно и совершенно вульгарно». Нечто подобное Фрейд и Юнг уже писали восемьдесят лет назад, в ту пору, когда отношения между будущими оппонентами еще оставались безоблачными. В июне 1909 года Юнг признавался тогда еще «дорогому профессору» Фрейду: «Разумеется, она рассчитывала меня соблазнить», а Фрейд сочувственно отвечал «дорогому другу»: «Такие переживания болезненны, но необходимы и почти неизбежны... И хотя сам я не попался на эту удочку, я не раз бывал в двух шагах от этого, и мне насилу удалось спастись ». Йоханнес Кремериус, автор предисловия к немецкому изданию этих документов, с полным правом пишет о молчаливом «сговоре» между Юнгом и Фрейдом. Вступая в противоречие со своим коллегой Каротенуто, чье «пособничество» Юнгу не укрылось от проницательного критика, он перевернул обвинительный вердикт с головы на ноги и заявил, что «жертвой» является не Юнг, а Шпильрейн. Впрочем, решимость Кремериуса объясняется лишь тем, что он, в отличие от Каротенуто, не чувствовал себя обязанным хранить верность Юнгу и его учению. Эта «жутковатая история» скорее могла служить сильным аргументом в борьбе между представителями соперничающих психоаналитических группировок.

Полемика Каротенуто и Кремериуса в известной степени напоминает сложные отношения между Фрейдом и Юнгом, балансирующие на грани потворства и вражды. Ныне, как и прежде, речь идет о власти и «чистоте» учения. Сабина Шпильрейн опять превратилась в футбольный мяч2, который неустанно пинают соперничающие команды. Однако, сколь бы ни был велик соблазн, который таит в себе перспектива воспроизведения «подлинной» истории Сабины Шпильрейн, увиденной сквозь призму феминизма, поддаваться ему не стоит, чтобы не увековечивать пресловутый образ «героической жертвы». Вместо этого следует обратить внимание на роль, которая досталась Сабине Шпильрейн в этой истории и которую ей не удалось «сыграть чисто» под стать своей фамилии3. Она тоже была актрисой и, судя по ее сочинениям, весьма оригинальным аналитиком, предвидевшим многое из того, что впоследствии стало общим достоянием психоанализа фрейдовского и юнгианского толка. И то обстоятельство, что она была женщиной и еврейкой, сказалось не только на поведении мужчин, Фрейда и Юнга, которые в те времена еще оставались соратниками, но и на ее самовосприятии.

На грани величия и депрессии.

Сабина Шпильрейн и её «воля к власти»

Оставляя в стороне «аферу со Шпильрейн» или «дело Шпильрейн», — как именуют в своих письмах это происшествие Фрейд и Юнг, — обратимся к записям самой Сабины Шпильрейн, к ее эпистолярному наследию, судя по которому она была преисполнена совершенно особой «воли к власти». В одном из писем, адресованных Юнгу в 1917 году, когда «афера» уже уступила место обычному сотрудничеству, Сабина Шпильрейн писала:

«А стремление к власти, — разве это не попытка добиться большего расположения и любви? А чувство несостоятельности? — От чувства неполноценности страдаешь потому, что из-за этого приходится умерять свои притязания на признание и любовь, невозможно существовать и продолжать род; это относится и к неосуществленным, вытесненным желаниям, и к производным их сублимации».
 

Потребность в любви и расположении и неизбывное ощущение собственной неполноценности в равной степени оставили неизгладимый отпечаток на дневнике, который она вела с 1908 по 1912 гг., поэтому чтение этих записей превращается в мучительное предприятие. Крайнее высокомерие чередуется в дневнике с глубокими депрессиями, которые наводят автора даже на мысль о самоубийстве. Для того, чтобы понять сущность этой поразительной «воли к власти», которая и влекла за собой постоянные колебания между фантазиями о собственном величии и самоуничижением, необходимо учитывать происхождение и тогдашнее положение двадцатитрехлетнего автора этих записок.

Сабина Шпильрейн родилась в состоятельной русской семье в Ростове-на-Дону в 1885 году. Ее мать изучала стоматологию, что было редкостью в те времена, но после замужества и рождения детей посвятила свою жизнь семье. Среди предков с материнской стороны было немало известных и уважаемых раввинов. Отец Сабины Шпильрейн был удачливым предпринимателем, поэтому семья могла вести изысканный и светский образ жизни. По традиции богатых и образованных еврейских семей Сабина Шпильрейн получила блестящее образование. Наравне с тремя младшими братьями она с детства говорила по-русски, по-немецки, по-английски и по-французски и, в дополнение к домашним занятиям с репетитором, посещала гимназию. Когда девятнадцатилетняя Сабина Шпильрейн успешно сдала выпускные экзамены, никто не сомневался в том, что она пойдет по стопам матери. Однако занятия медициной в Цюрихе, в том единственном месте, где женщины тогда могли получить научное образование, пришлось отложить, поскольку родители поначалу поместили Сабину Шпильрейн в психиатрическую клинику Бургхольцли неподалеку от Цюриха, и там лечением юной пациентки, страдавшей, согласно поставленному диагнозу, «психотической истерией», занялся главврач клиники К. Г. Юнг.

Встреча со Шпильрейн, которую после восьмимесячной стационарной терапии Юнг продолжал лечить в амбулаторных условиях, поначалу показалась высоко метившему врачу подарком судьбы. Юнгу удалось устранить симптомы ее болезни, и этот успех мог повысить его авторитет в глазах научной общественности. В 1907 году он сообщил о «случае пробного психоаналитического лечения» Сабины Шпильрейн в докладе на тему фрейдовской теории истерии. В изложении Юнга этот материал мог служить аргументом в пользу предположения Фрейда о том, что в истерии всегда есть «доля сексуального вытеснения, произведенного в юности». Впрочем, Сабина Шпильрейн оказалась подарком судьбы еще и потому, что после излечения она стала «лучшей ученицей» Юнга, взялась за изучение психоанализа, завершила в 1911 году медицинское образование, защитив диссертацию, посвященную «психологической подоплеке одного случая шизофрении», вступила в 1912 году в знаменитое фрейдовское «Общество по средам» в Вене, издала весомую, хотя и небольшую работу, а впоследствии переводила произведения Юнга и пропагандировала его идеи в России.

Однако нас интересуют не поразительный карьерный взлет бывшей пациентки, превратившейся в признанного и уважаемого «коллегу» и «доктора», и не предшествующая ему «трагическая любовь в переносе», — как окрестил Кремериус любовные отношения, которые связывали Юнга и Шпильрейн с 1906 по 1909 гг., — а пронизывающие весь дневник фантазии о Зигфриде.

«Idee fixe»: Зигфрид

 Впервые упоминание о Зигфриде появляется в дневнике Сабины Шпильрейн в сентябре 1910 года. Она пишет о своем желании подарить Юнгу «малыша», «Зигфрида». Мы убеждаемся, что Юнг, по меньшей мере, поначалу разделял это желание, если и не высказал его первым.

Понимая, что совместная жизнь с женатым Юнгом невозможна, и ей придется в одиночку справляться с тяготами материнства, Сабина Шпильрейн сама усомнилась в исполнимости этого желания:>

«Нелегко отказаться от мысли... о моем чаемом Зигфриде, — но что поделаешь? Да, милый друг! Мне теперь нелегко, но иного выхода я не вижу».
 

Вопреки продекларированному намерению отказаться от мысли о Зигфриде, позабыть о нем ей не удалось. Судя по записанному в октябре 1910 года рассказу о сновидении, посвященном Зигфриду, желание родить этого ребенка было мотивировано не только привязанностью к Юнгу, но и еврейским происхождением Сабины Шпильрейн, которая по-своему воспринимала предназначение женщины. Ей приснились дед и прадед с материнской стороны, которые были уважаемыми раввинами. Обоим пришлось многим пожертвовать ради высокого положения «божьих избранников». Дед был вынужден порвать связь с любимой женщиной, поскольку она не была еврейкой, и вступить в брак с «правоверной» иудейкой, которую предназначил ему в жены отец. По мнению Шпильрейн, дед отдал всю свою неизбывную любовь «христианской науке» и дочери, которая стала матерью Сабины:

«Его дочери нужно было учиться, и только; помогать по хозяйству ее не заставляли. Несмотря на риск, которому он себя подвергал, будучи лицом духовного звания, он определил дочь в христианскую начальную гимназию (впоследствии ставшую гимназией) и одобрил ее поступление в университет. Моя любознательная мать, которой легко давалась наука, была его величайшей гордостью».

 

Матери, как и деду, не удалось обрести счастье в браке с христианином. Словно копируя свою судьбу, отец отдал ее замуж за правоверного иудея, богатого купца Николая Шпильрейна, в браке с которым она не была счастлива, и поэтому невозможно удержаться от повторного сравнения ее замужества с женитьбой отца. Таким образом представители двух поколений этой семьи потерпели фиаско, пытаясь объединить иудаизм с христианством. Будучи представительницей третьего поколения, Сабина Шпильрейн твердо решила, что именно ей предназначено осуществить задуманное и разорвать заколдованный круг горя и злосчастья.

Она опробовала различные варианты желанной связи. В школе она сошлась с еврейской девочкой и маленькой христианкой, которые, благодаря ей, стали подругами. Еще одним предметом заботы Шпильрейн, преисполненной идеей создания межконфессиональных союзов, были отношения учителя и дяди, между которыми сновала подрастающая Сабина. Оба были влюблены в ее мать, и ей казалось, что из-за этого у них есть «точка соприкосновения». Затем она хлопотала о примирении двух своих сокурсниц христианского и иудейского вероисповедания и, наконец, мечтала о сближении Фрейда и Юнга, измышляя один вариант этого сближения за другим. Идеальным вариантом была бы связь между Юнгом и Шпильрейн, которая казалась тем более предпочтительной, что Юнг, по его собственному признанию, находил евреек особенно привлекательными:

«Он сказал мне, что ему нравятся еврейки, и ему хотелось бы полюбить черноволосую еврейскую девушку. Значит, он тоже стремился преодолеть инерцию своей религии и культуры, освежить кровь за счет новой расы, найти избавление от отцовских предрассудков в неверной еврейке».
 

Вторым вариантом «объединения» иудаизма и христианства были отношения между отцом и сыном. Она воображала Юнга сыном Фрейда:

«Христос (т. е. Юнг) и в этом случае сын еврея (т. е. Фрейда)».
 

Мечтая о подобных отношениях, к которым на протяжении определенного времени действительно стремились Юнг и Фрейд, Сабина Шпильрейн воображала себя матерью, в результате чего возник забавный образ семьи:

«Мой друг — это и мой сынок, так что я volens-nolens замужем за проф. Фрейдом».
 

Впрочем, эта фантазия, сочетающая абсурд с поразительной логикой, не устояла перед страхом, который, стоит признать, был вполне обоснованным, ведь гарантом сближения Фрейда и Юнга могла быть только дочь Фрейда Анна:

«Теперь мой друг, пожалуй, полюбит дочь Фрейда... Будучи дочерью повсеместно знаменитого человека, она превосходит меня. Мне же приходится полагаться только на свои силы, поэтому мне гораздо труднее».
 

Все эти фантазии так и пропали втуне. Отношения Юнга и Шпильрейн не сулили ничего серьезного, ибо он был уже женат и, по его собственному признанию, оставался таким неисправимым «филистером», что не мог решиться на развод. Фантазия об отношениях между Фрейдом-отцом и Юнгом-сыном не удовлетворяла эротические устремления Сабины Шпильрейн. К тому же она опасалась конкуренции со стороны Анны Фрейд. Да и сам Юнг не собирался исполнять роль сына в отношениях с Фрейдом. Сохранилась лишь фантазия о Зигфриде:

«Я совершенно уверена в том, что Зигфрид существует, существует, существует. Никто и ничто не разубедит меня в этом, кроме смерти».
 

Германский герой Зигфрид, которого хотела произвести на свет Шпильрейн, должен был объединить христианство и иудаизм. Ради воплощения своей мечты она была готова даже отказаться от мысли об отцовстве Юнга и сойтись с другим мужчиной:

«Полно, никаких женатых мужчин! Встретить бы того, с кем можно было бы создать мирное семейство. Я подарила бы ему все самое лучшее. Мы гуляли бы вместе под открытым небом и проводили бы в натопленной, изящно меблированной комнате долгие зимние вечера. Ближе к ночи я устраивалась бы на софе с вязанием, а он читал бы мне свои сочинения. И тогда наши мысли и чувства сливались бы воедино. Мы стремились бы пестовать друг в друге самые возвышенные и благородные чувства. Время от времени я устраивала бы любимому сюрприз в виде собственной статейки, которую он принимал бы как свое любимое дитя. Вот такой высокочтимый и возлюбленный мужчина станет отцом моего Зигфрида».
 

Впрочем, и эта фантазия не обходится без Юнга. В неопределенном местоимении «мы», которое встречается в цитате, приведенной выше, уже различается намек на последующий вопрос:

«А как же мой друг? Он по-прежнему будет любить меня, любить так сильно, как отец. Я представлю его своему мужу как лучшего друга и поцелую на его глазах... Мой друг станет крестным отцом моего первенца».
 

Какое же место в этой идиллии отводится Фрейду? Шпильрейн не забывает о нем, хотя и ведет речь о своем друге Юнге. Сабине Шпильрейн, завороженной аллюзиями и музыкой речи, перекличка между словами «друг» (Freund) и Фрейд (Freud) казалась столь же естественной, как и Юнгу, который не раз путал в письмах слова «фрейдистка» (Freudin) и «подруга» (Freundin).

Последнюю запись в дневнике, датированную 14 июля 1912 года, предваряет лаконичное сообщение: «14 июля вышла замуж за Павла Шефтеля». «Сладостные мечты», которым она предавалась прежде, в некоторой степени воплотились, хотя объединение иудаизма и христианства не состоялось, поскольку Шефтель был евреем, и на решение Сабины Шпильрейн, возможно, повлияли родственники. Так что, круг иудаизма замкнулся в третий раз. Однако, сновидение, посетившее Сабину в первую брачную ночь и истолкованное на последних страницах дневника, свидетельствует о том, что замужество не заставило ее отказаться от мечты о Зигфриде.

«Вот мое сновидение. Я готовлю чай для отца и матери, первым делом наливаю чай в бутылку и собираюсь разлить по стаканам, но не могу отыскать ни одного подходящего стакана, поскольку все стаканы испачканы и покрыты трещинами. Кажется, я отыскала лишь один стакан вместо двух, и это не давало мне покоя. Госпожа Тер-Оганесян (в девичестве Бабицкая) со своей уродливой девочкой, которая затем стала на диво хорошенькой. Материал сновидения. Вчера после обеда муж попросил меня поскорее подать ему стакан чаю перед выходом. Ради отца он собирался зайти в синагогу. Я хотела было выполнить его просьбу и немного пококетничала с ним; я и не догадывалась, что ему нужно спешить, и в результате он ушел, так и не дождавшись чая. Вечером я вела себя как маленький ребенок. Госпожа Т.-О. — ее удел в эротическом смысле под стать моему. И замужество мое обернулось тем же. Она разругалась с матерью мужа, как и я, потому что его матери показалось, что он ее оскорбил, и она уехала, так и не повидавшись с ним. Теперь у нее годовалая девочка Азия. Ночью — “Фрейд”».
 

Судя по персонажам сновидения, в котором фигурируют отец, мать и дочь, фантазии сновидца связаны с процессом обретения самостоятельности и взросления. Зеркальным отражением сновидца становится образ знакомой дамы. Расставание с семьей и вступление в брак проиллюстрированы разнообразными эротическими символами, к числу которых относятся два стакана, один стакан, запачканные и потрескавшиеся стаканы, своеобразная чайная церемония. Толкуя свое сновидение, Шпильрейн учитывает не только события, которые произошли накануне (в день свадьбы муж по желанию отца спешит в синагогу, не отведав чай, приготовленный женой), но и символическое значение сновидения. Власть родителей, которую поколебал брак детей, восстанавливается, благодаря послушанию и правоверности сына. Вместе с тем упоминание о семейных неурядицах можно воспринимать как намек на то, что отныне власть родителей не представляется несокрушимой. Под прикрытием образа знакомой дамы сновидец проникает в области, с которых не может снять табу даже сновидение. Речь идет о желании вырваться из сетей ортодоксального иудаизма, эротических устремлениях и мечтах о беременности. Образ девочки Азии, которая поначалу показалась сновидцу уродливой, а затем на диво хорошенькой, становится двусмысленным откликом на фантазию о Зигфриде. Двусмысленность этого отклика заключается в том, что уподобление двух женщин и их «удела в эротическом смысле», обрекает Сабину Шпильрейн на участь, которой она пыталась избежать, уповая на воплощение мечты о Зигфриде.

Описание и толкование сновидения завершается многозначительной фразой «ночью — “Фрейд”», странность которой усугубляется засчет того, что автор берет последнее слово в кавычки. Остается только гадать: намекает ли Шпильрейн на прежние сложные отношения, определенную роль в которых сыграл Фрейд, или из «чистого баловства»4 пользуется этим эвфемизмом5 для описания нового ощущения счастья, испытанного в первую брачную ночь.

Как бы то ни было, письма, адресованные Юнгу, свидетельствуют о том, что после замужества Сабина Шпильрейн не позабыла о прежней фантазии. Уже в 1918 году она вновь обращается к своей «юношеской символике, связанной с Зигфридом», и вплетает эти рассуждения в пространный текст о функциях бессознательного, в заключение которого указывает на различия между ее подходом и подходом Юнга к «проблеме Зигфрида»:

«В конце концов, Вы умертвили “реального” Зигфрида, как сказали мне сами (значит, у Вас тоже был “реальный” Зигфрид), т. е. пожертвовали им ради сублимированного Зигфрида. Я же, напротив, умертвила во сне того мужчину, который должен был стать отцом Зигфрида, а затем повстречала наяву другого».
 

В последующих письмах, адресованных Юнгу и содержащих упоминания о Зигфриде, она подвергает первоначальные эротические аспекты мечты о сближении символическому переосмыслению, излагая новую версию прежней фантазии о Юнге-сыне и Фрейде-отце:

«Моя проблема, связанная с Зигфридом, могла разрешиться рождением реального ребенка или появлением символического младенца, сочетающего в себе арийские и семитские черты, например, в результате союза Вашего и фрейдовского учения».
 

Прилагая усилия для того, чтобы объединить рассорившихся Фрейда и Юнга, она все еще пытается воплотить старую мечту о межконфессиональном союзе. Впрочем, себя она видит уже в другой роли. Если прежде она мечтала о роли возлюбленной, матери, сестры или дочери, скрепляющей союз двоих мужчин, то теперь она намеревается объединить их на символическом уровне в большом научном или художественном произведении собственного сочинения. Сомневаясь в том, что она может стать «величиной в психиатрии», Сабина Шпильрейн ищет утешение в музыке, любимой не менее страстно, чем психиатрия.

Однако, ее мечта так и не воплотилась, ни в научной, ни в художественной формах. В музыке она была дилетантом, лишь ее дочери стали профессиональными музыкантами. Не удалось ей и слить воедино психоаналитические теории Фрейда и Юнга, хотя эта попытка и привела к созданию собственной оригинальной концепции. В 1941 году она погибла. Судьбу Сабины разделили обе ее дочери. Последний раз Сабину Шпильрейн вместе с дочерьми видели летом 1941 года в толпе евреев, которых фашистские оккупанты гнали по улицам Ростова, а затем расстреляли в местной синагоге. Сабине Шпильрейн было суждено погибнуть именно в том месте, от которого ее влекло прочь с детства. Таким образом, мечта об «арийско-семитском» союзе отразилась в кривом зеркале холокоста.

Разрушение и становление – двойственность фантазии о Зигфриде

 

Смерть Сабины Шпильрейн наводит на мысль о ее гибельной фантазии. «Вера в Зигфрида», объединяющая в себе мечту о слиянии и готовность к смерти, отразилась на женской и еврейской судьбе Сабины Шпильрейн. Образы Вотана, Бальдера, «Золота Рейна» и Вагнера, с которыми неразрывно связана фантазия о Зигфриде, свидетельствуют о том, что имя его носит программный характер. «Герой Севера» Зигфрид является главным персонажем германского героического эпоса, квинтэссенцией которого стала «Песня о Нибелунгах». Более того, Зигфрид олицетворяет националистическую идею «арийства», которую пытался обосновать Рихард Вагнер в своей тетралогии «Кольцо Нибелунгов» (1863). Современники Вагнера усматривали роковую общность между его музыкой и имперской политикой антисемитизма, что отозвалось эхом даже в «Эффи Брист» Теодора Фонтане и «Крови Вельсунгов» Томаса Манна. Так что выбор подобного имени намекал на идею, которая ныне, спустя почти 50 лет после холокоста, мало-помалу погружается во тьму забвения, но в свое время была хорошо знакома Сабине Шпильрейн. Казалось бы, еврейку подобное имя должно было отпугнуть. Но она отдала предпочтение именно этому одиозному имени, окруженному ореолом антисемитизма. Скорее всего, к этому выбору ее подтолкнуло уязвленное чувство собственного достоинства.

Чувство собственного достоинства Сабины Шпильрейн пострадало из-за ее принадлежности к женскому полу и еврейству. Дневник Шпильрейн служит красноречивым свидетельством ее крайней неуверенности в своих женских достоинствах. Она не только находила себя малопривлекательной, но и сомневалась в своих интеллектуальных и творческих способностях. На примере матери она убедилась в том, что даже хорошее образование не избавляет женщину от бытовой рутины. Это открытие вызвало у нее противоречивую реакцию. С одной стороны, она с удвоенной энергией занялась умственной деятельностью, дабы избежать материнской участи. С другой стороны, уверила себя в том, что женщины не способны на великие свершения. Убежденность Сабины Шпильрейн в том, что женщины, «никак не уступая» мужчинам «по уму и силе воображения», все же не могут создавать «равнозначные» произведения искусства, придавала заведомо безнадежный характер ее упорным попыткам создания масштабного и значительного произведения. Психоаналитические представления о сущности женщины, и прежде всего тезис о врожденной неспособности женщин к сублимации, уязвили «ахиллесову пяту» ее «воли к власти». Принимая эту теорию, она признавала, что никогда не достигнет тех высот, которые брали ее отец, дед и прадед, ибо принадлежность к женскому полу не позволяет ей апеллировать к мужской родословной своей семьи, а женская родословная выглядит куда менее заманчиво. Даже добившись в науке большего, чем достигла ее мать, она не смогла бы совершить то, что было под силу только мужчинам.

В этих обстоятельствах фантазия о Зигфриде оставалась единственным пристанищем в пределах психоанализа, поскольку сулила возможность возмещения женской неполноценности за счет рождения сына. Впрочем, идея материнства, которой преисполнилась Сабина Шпильрейн, была далеко не столь буквальной, как грезилось Юнгу и казалось Фрейду. Вопреки им обоим, она настаивала на том, что Зигфрид является символическим, а не реальным младенцем. Несмотря на то, что эта оговорка в известной степени продиктована застенчивостью и стремлением скрыть свои эротические желания, она представляется немаловажной. Даже будучи реальным ребенком, Зигфрид олицетворял бы собой слияние арийских и семитских черт и в символическом смысле даровал бы матери избавление от еврейства, принадлежность к которому казалась ей признаком неполноценности.

Неудивительно, что Шпильрейн сама сопоставляет образ Зигфрида с образом спасителя Христа:

«Для меня Зигфрид — Христос, хотя и не совсем...»
 

Миссия Зигфрида труднее христовой, ибо он должен даровать двойное спасение. Спасение и возрождение в новой половой и «расовой» ипостаси дается лишь ценой смерти. Зигфрид является одновременно спасителем и вестником смерти.

О связи между уничтожением и воскрешением Шпильрейн писала и в своих теоретических работах. Ее статья «Разрушение как основа становления» (1912) целиком возникла под впечатлением фантазии о Зигфриде. Этот текст пронизан идеями разрушения и консолидации и насыщен примерами, иллюстрирующими связь между уничтожением и возрождением:

«Изменениям всегда предшествует уничтожение прежнего порядка вещей».

«Открытие» «влечения к разрушению», которое Фрейд впоследствии позаимствовал с целью создания дополнительной опоры для психоаналитической теории, позволило Сабине Шпильрейн произвести «объективацию» собственных противоречивых желаний, то есть совершить как раз то, на что женщины, по ее мнению, неспособны. Впрочем, в жизни эта «объективация» обернулась последовательным самоуничтожением. И то обстоятельство, что Фрейд впоследствии ни разу не назвал ее мыслителем, предвосхитившим многие открытия, а Юнг не упоминал более ее имени, представляется вполне закономерным.

 

Эпилог: Фрейд, Юнг и фантазия о Зигфриде 

Обоюдная «забывчивость» Юнга и Фрейда позволила уничтожить следы влияния, которое они оказали на возникновение и формирование фантазии о Зигфриде. Непристойное поведение Юнга и скандальный сговор между ним и Фрейдом уступили место другим событиям. Благодаря фантазии о Зигфриде, каждый оппонент получил возможность высказать свои чувства к сопернику, не выходя за рамки, казалось бы, нейтрального контекста. Тело женщины уже не было объектом желания. Теперь соперники решили сразиться на арене воображения.

В 1912 году, когда отношения с Юнгом дали безнадежную трещину, Фрейд признается в письме, адресованном Сабине Шпильрейн:

«Задним числом сообщаю, что Ваша фантазия о рождении спасителя от смешанного союза мне совсем не нравилась».
 

В начале 1913 года Фрейд пишет:

«Мои личные отношения с Вашим германским героем окончательно испортились».
 

 

В мае того же года он сообщает, что научное сотрудничество с Юнгом тоже прекратилось:

«Обидно слышать... что Вы изводитесь тоской по Ю., когда наши отношения испортились, и я почти уверен, что он не заслуживает того особого внимания, которое я ему уделял. Предвижу, что в скором будущем он разрушит то, что мы возвели с таким трудом, а сам ничего лучшего не создаст. Оставляя в стороне наши научные расхождения, его поведение в личных отношениях достойно строгого осуждения».
 

Это «строгое осуждение» запоздало на четыре года и к тому же было высказано по другому поводу. В 1909 году, когда Фрейду следовало бы вступиться за Сабину Шпильрейн, он цинично «рекомендовал» ей «удовлетвориться эндопсихическим решением», стараясь ценой вопиющего потворства Юнгу сохранить дружеские отношения с этим «сыном и наследником». Теперь положение изменилось: Юнг стал оппонентом Фрейда, и последний не жалел сил для того, чтобы переманить Сабину Шпильрейн на свою сторону, вытравив душевную привязанность к Юнгу, которая еще сохранялась в ее душе.

«Полагаю, Вы продолжаете любить д-ра Ю. с прежней силой, поскольку еще не извлекли на свет ненависть, которую он заслужил».
 

Фрейд возлагает надежды на ребенка, которого Шпильрейн ожидает в это время от Пауля Шефтеля:

«Невыносимо слышать, что Вы все еще тоскуете по прежней любви и былым идеалам, поскольку я рассчитываю на дружескую поддержку лишь со стороны незнакомцев. Как Вы знаете, сам я избавился от последних остатков пристрастия к арийству, и мне хотелось бы надеяться, что, если родится мальчик, то он станет убежденным сионистом. Будет ли он черноволосым или нет, хватит этих блондинов, прочь заблуждения!»
 

Письмо завершается поразительным откровением:

«Мы евреи и остаемся евреями. Другие всегда будут нас только использовать, никогда не поймут и не оценят».
 

Судя по этой фразе, Фрейд сам был не чужд комплекса Зигфрида. Его прежняя привязанность к Юнгу была в значительной степени мотивирована надеждой на то, что Юнг, будучи «арийцем», сможет вывести психоанализ из опасного еврейского гетто и добиться его признания в обществе. В письме, адресованном Карлу Абрахаму в конце 1908 года, Фрейд писал, намекая на руководителей клиники нервных болезней Бургхольцли, Юнга и Блейлера:

«Коллеги арийского происхождения нам совершенно необходимы, иначе психоанализ станет жертвой антисемитизма».
 

На фоне откровенно антисемитских настроений, которые царили в научных кругах, опасения Фрейда по поводу того, что психоанализ могут заклеймить как «еврейское учение», были вполне обоснованными. Именно поэтому он хотел перенести центр психоаналитической организации из Вены в Цюрих. Однако его предложение вызвало негодование среди венских приверженцев психоанализа. Один из участников того собрания «Общества по средам» ярко описал темпераментное выступление Фрейда, который попытался обосновать необходимость переезда из беззаботной и легкомысленной Вены в чинный и честный Цюрих:

«Вдруг к нам без приглашения явился Фрейд. Таким взволнованным его ни разу не видели. Он сказал: “Большинство из вас — евреи, и поэтому вы не сможете сослужить новому учению добрую службу. Евреям нужно довольствоваться тем, что они — навоз для культуры. Я должен найти доступ к науке, я стар и не хочу вечно со всеми враждовать. Нам всем угрожает опасность”. Он вцепился в подкладку своего пиджака. “Даже пиджак этот мне не оставят, — проговорил он. — Швейцарцы нас спасут. Меня и всех вас”».
 

Надежда на «арийское спасение» свидетельствует о наличии «скрытой симметрии» между Фрейдом и Шпильрейн. Фрейд называл евреев «навозом для культуры», а Шпильрейн, в свою очередь, считала женщин лишь катализатором творческого процесса. После разрыва с Юнгом Фрейд попытался придать этой «скрытой симметрии» новую форму. Шпильрейн тоже полагалось признать Юнга «врагом», перейти на сторону Фрейда и заодно сделать окончательный выбор между еврейством и «арийством». Недолго думая, Фрейд объявил ее фантазию о Зигфриде «инфантильным идеалом»:

«Разумеется, я желаю Вам найти в себе силы для того, чтобы выбросить, как тряпье, этот инфантильный идеал германских титанов и героев, на котором и покоится Ваше неприятие окружающих и своего происхождения, и пусть не этот фантом вызывает у Вас желание родить ребенка, коего Вы первоначально наверняка хотели иметь от отца».
 

Шпильрейн так и не приняла окончательное решение, и Фрейда это явно опечалило. Его больно уязвила весть о том, что Шпильрейн переводит на русский язык сочинения Юнга. Обиду могло загладить лишь предположение о том, что к этому решению переводчицу подтолкнули прежде всего материальные соображения. Фрейд признавался, что он предпочел бы видеть Сабину Шпильрейн переводчицей своих произведений. Так что отзвуки былого соперничества за благосклонность Сабины Шпильрейн все еще не утихали.

Рассуждая о фантазии Сабины Шпильрейн, Юнг тоже метит в ненавистного соперника Фрейда. Крайнее раздражение вызвала у него фраза «убить Зигфрида», которая, казалось ему, промелькнула в письмах Шпильрейн. Он небезосновательно предполагал, что фраза эта появилась под влиянием Фрейда. Он отметает трактовку Фрейда, утверждавшего, что фантазия о Зигфриде представляет собой «исполнение инфантильного желания», и призывает Шпильрейн «воспринимать Зигфрида как реальность».

«Мнение Фрейда — это греховное надругательство над святыней. За ним следует тьма, а не свет; это неминуемо, ибо только глубокая ночь может породить новый свет. Зигфрид — его искра. Эту искру можно и должно хранить... Я зажег в Вашей душе новый свет, который Вам следует хранить до мрачной поры. Нельзя его предавать, доверяя чужим доводам. Окружите этот внутренний свет благоговейной заботой, и он никогда не будет угрожать Вашей доченьке».
 

Упоминание о дочери Шпильрейн свидетельствует о том, что Юнг не брезгует даже откровенным запугиванием. Воспользовавшись тем, что Сабину Шпильрейн одолевал страх во время беременности и перед рождением ее первой дочери Ренаты, он внушал ей мысль о существовании Зигфрида:

«С Вашей доченькой все будет благополучно, если Вы не погубите свое “особое знание”, которое Вы именуете “Зигфридом”».
 

Подобно Фрейду, Юнг пытается заставить Шпильрейн «правильно» воспринимать фантазию о Зигфриде и производит нечто вроде «промывания мозгов». Впрочем, в средствах Юнг менее разборчив, чем Фрейд. Юнг не только запугивает Сабину Шпильрейн, намекая на возможную гибель ее дочери, но и не брезгует злобной клеветой на женщин:

«Моя недоверчивость вызвана легкомысленностью женского ума, склоняющего к пустому и тираничному зазнайству. То, что Вы называете “убийством Зигфрида”, я называю рационалистским и материалистским критиканством. Это стремление превратить все в банальность относится к числу самых неприятных свойств женского ума».
 

Под видом критики «рационализма» и «материализма» Юнг вкрапляет в текст антисемитские намеки, прекрасно понимая, что они заденут Шпильрейн за живое:

«Кое-что в еврейской душе Вам еще невнятно, поскольку Вы привыкли слишком многое делать с оглядкой. Таково, “увы”, проклятие еврея: самые сокровенные и глубокие свои чувства он именует ”исполнением инфантильного желания», он убивает своих пророков и даже своего мессию”».
 

Упоминание об «убийце» и «пророке» наводит на мысль о прежних фантазиях. Фрейд, которого Юнг назвал в одном из писем, адресованных в 1910 году Сабине Шпильрейн, старым «равви», не позволил вознестись новому мессии, Юнгу. Будучи новым мессией, Юнг в какой-то степени является воплощением первоначальной фантазии о Зигфриде. Юнг исподволь намекает Сабине Шпильрейн: Зигфрид существует, Зигфрид — это он сам. Впрочем, самозванный мессия во многом превзошел Зигфрида. Большее унижение для Сабины Шпильрейн трудно представить. Герой не был ее порождением, а возник сам. Ни как женщина, ни как еврейка она не была причастна к его ­рождению.

Эта напыщенная фантазия о самозарождении отторгает и одновременно вмещает в себя все то, что казалось Юнгу чуждым и впоследствии было закреплено в его теории под названием «анима». Чуждое отождествляется с женским началом и еврейством. Юнг считал Сабину Шпильрейн «прототипом еврейки», олицетворением привлекательного и пугающего образа. Иными словами, Шпильрейн всегда была для него не более чем экраном проекции собственных желаний и фобий. Превращение некогда кроткой пациентки в самостоятельного ученого представлялось ему непостижимым.

Пренебрежительное отношение к личным качествам женщины куда показательнее, чем обычный перенос в ходе отношений между аналитиком и пациентом, о котором рассуждают Каротенуто и Кремериус, по-разному оценивая степень его риска. Подобное пренебрежение позволяет судить о положении женщины в иерархии культуры, памятуя о «скрытой симметрии» между этим показателем и статусом евреев в современном обществе.


1 Фрейд употребляет английское идиоматическое выражение «to have a narrow escape» в сочетании с немецким глаголом «ich... hatte a narrow escape». – Прим. переводчика.

2 В оригинале обыгрывается фамилия Шпильрейн: первая ее составляющая Spiel [игра] перекликается со словом der Spielball [мяч, шар, игрушка и т. п.]. — Прим. переводчика.

3 В оригинале используется игра слов: фамилию Шпильрейн [Spielrein] можно перевести как «чистая игра». — Прим. переводчика.

4 Автор снова обыгрывает фамилию Шпильрейн, разлагая ее на составные части: [нем.] «reine Spielerei» — чистое баловство. — Прим. переводчика.

5 Фамилия Фрейд [Freud] происходит от немецкого слова «die Freude» — радость, веселье, удовольствие. — Прим. переводчика.

 (Перевод с немецкого Сергея Панкова)