Инге Штефан: Сабина Шпильрейн (1885 – 1942): "предмет обмена" между Юнгом и Фрейдом.

«Idee fixe»: Зигфрид

 Впервые упоминание о Зигфриде появляется в дневнике Сабины Шпильрейн в сентябре 1910 года. Она пишет о своем желании подарить Юнгу «малыша», «Зигфрида». Мы убеждаемся, что Юнг, по меньшей мере, поначалу разделял это желание, если и не высказал его первым.

Понимая, что совместная жизнь с женатым Юнгом невозможна, и ей придется в одиночку справляться с тяготами материнства, Сабина Шпильрейн сама усомнилась в исполнимости этого желания:>

«Нелегко отказаться от мысли... о моем чаемом Зигфриде, — но что поделаешь? Да, милый друг! Мне теперь нелегко, но иного выхода я не вижу».
 

Вопреки продекларированному намерению отказаться от мысли о Зигфриде, позабыть о нем ей не удалось. Судя по записанному в октябре 1910 года рассказу о сновидении, посвященном Зигфриду, желание родить этого ребенка было мотивировано не только привязанностью к Юнгу, но и еврейским происхождением Сабины Шпильрейн, которая по-своему воспринимала предназначение женщины. Ей приснились дед и прадед с материнской стороны, которые были уважаемыми раввинами. Обоим пришлось многим пожертвовать ради высокого положения «божьих избранников». Дед был вынужден порвать связь с любимой женщиной, поскольку она не была еврейкой, и вступить в брак с «правоверной» иудейкой, которую предназначил ему в жены отец. По мнению Шпильрейн, дед отдал всю свою неизбывную любовь «христианской науке» и дочери, которая стала матерью Сабины:

«Его дочери нужно было учиться, и только; помогать по хозяйству ее не заставляли. Несмотря на риск, которому он себя подвергал, будучи лицом духовного звания, он определил дочь в христианскую начальную гимназию (впоследствии ставшую гимназией) и одобрил ее поступление в университет. Моя любознательная мать, которой легко давалась наука, была его величайшей гордостью».

 

Матери, как и деду, не удалось обрести счастье в браке с христианином. Словно копируя свою судьбу, отец отдал ее замуж за правоверного иудея, богатого купца Николая Шпильрейна, в браке с которым она не была счастлива, и поэтому невозможно удержаться от повторного сравнения ее замужества с женитьбой отца. Таким образом представители двух поколений этой семьи потерпели фиаско, пытаясь объединить иудаизм с христианством. Будучи представительницей третьего поколения, Сабина Шпильрейн твердо решила, что именно ей предназначено осуществить задуманное и разорвать заколдованный круг горя и злосчастья.

Она опробовала различные варианты желанной связи. В школе она сошлась с еврейской девочкой и маленькой христианкой, которые, благодаря ей, стали подругами. Еще одним предметом заботы Шпильрейн, преисполненной идеей создания межконфессиональных союзов, были отношения учителя и дяди, между которыми сновала подрастающая Сабина. Оба были влюблены в ее мать, и ей казалось, что из-за этого у них есть «точка соприкосновения». Затем она хлопотала о примирении двух своих сокурсниц христианского и иудейского вероисповедания и, наконец, мечтала о сближении Фрейда и Юнга, измышляя один вариант этого сближения за другим. Идеальным вариантом была бы связь между Юнгом и Шпильрейн, которая казалась тем более предпочтительной, что Юнг, по его собственному признанию, находил евреек особенно привлекательными:

«Он сказал мне, что ему нравятся еврейки, и ему хотелось бы полюбить черноволосую еврейскую девушку. Значит, он тоже стремился преодолеть инерцию своей религии и культуры, освежить кровь за счет новой расы, найти избавление от отцовских предрассудков в неверной еврейке».
 

Вторым вариантом «объединения» иудаизма и христианства были отношения между отцом и сыном. Она воображала Юнга сыном Фрейда:

«Христос (т. е. Юнг) и в этом случае сын еврея (т. е. Фрейда)».
 

Мечтая о подобных отношениях, к которым на протяжении определенного времени действительно стремились Юнг и Фрейд, Сабина Шпильрейн воображала себя матерью, в результате чего возник забавный образ семьи:

«Мой друг — это и мой сынок, так что я volens-nolens замужем за проф. Фрейдом».
 

Впрочем, эта фантазия, сочетающая абсурд с поразительной логикой, не устояла перед страхом, который, стоит признать, был вполне обоснованным, ведь гарантом сближения Фрейда и Юнга могла быть только дочь Фрейда Анна:

«Теперь мой друг, пожалуй, полюбит дочь Фрейда... Будучи дочерью повсеместно знаменитого человека, она превосходит меня. Мне же приходится полагаться только на свои силы, поэтому мне гораздо труднее».
 

Все эти фантазии так и пропали втуне. Отношения Юнга и Шпильрейн не сулили ничего серьезного, ибо он был уже женат и, по его собственному признанию, оставался таким неисправимым «филистером», что не мог решиться на развод. Фантазия об отношениях между Фрейдом-отцом и Юнгом-сыном не удовлетворяла эротические устремления Сабины Шпильрейн. К тому же она опасалась конкуренции со стороны Анны Фрейд. Да и сам Юнг не собирался исполнять роль сына в отношениях с Фрейдом. Сохранилась лишь фантазия о Зигфриде:

«Я совершенно уверена в том, что Зигфрид существует, существует, существует. Никто и ничто не разубедит меня в этом, кроме смерти».
 

Германский герой Зигфрид, которого хотела произвести на свет Шпильрейн, должен был объединить христианство и иудаизм. Ради воплощения своей мечты она была готова даже отказаться от мысли об отцовстве Юнга и сойтись с другим мужчиной:

«Полно, никаких женатых мужчин! Встретить бы того, с кем можно было бы создать мирное семейство. Я подарила бы ему все самое лучшее. Мы гуляли бы вместе под открытым небом и проводили бы в натопленной, изящно меблированной комнате долгие зимние вечера. Ближе к ночи я устраивалась бы на софе с вязанием, а он читал бы мне свои сочинения. И тогда наши мысли и чувства сливались бы воедино. Мы стремились бы пестовать друг в друге самые возвышенные и благородные чувства. Время от времени я устраивала бы любимому сюрприз в виде собственной статейки, которую он принимал бы как свое любимое дитя. Вот такой высокочтимый и возлюбленный мужчина станет отцом моего Зигфрида».
 

Впрочем, и эта фантазия не обходится без Юнга. В неопределенном местоимении «мы», которое встречается в цитате, приведенной выше, уже различается намек на последующий вопрос:

«А как же мой друг? Он по-прежнему будет любить меня, любить так сильно, как отец. Я представлю его своему мужу как лучшего друга и поцелую на его глазах... Мой друг станет крестным отцом моего первенца».
 

Какое же место в этой идиллии отводится Фрейду? Шпильрейн не забывает о нем, хотя и ведет речь о своем друге Юнге. Сабине Шпильрейн, завороженной аллюзиями и музыкой речи, перекличка между словами «друг» (Freund) и Фрейд (Freud) казалась столь же естественной, как и Юнгу, который не раз путал в письмах слова «фрейдистка» (Freudin) и «подруга» (Freundin).

Последнюю запись в дневнике, датированную 14 июля 1912 года, предваряет лаконичное сообщение: «14 июля вышла замуж за Павла Шефтеля». «Сладостные мечты», которым она предавалась прежде, в некоторой степени воплотились, хотя объединение иудаизма и христианства не состоялось, поскольку Шефтель был евреем, и на решение Сабины Шпильрейн, возможно, повлияли родственники. Так что, круг иудаизма замкнулся в третий раз. Однако, сновидение, посетившее Сабину в первую брачную ночь и истолкованное на последних страницах дневника, свидетельствует о том, что замужество не заставило ее отказаться от мечты о Зигфриде.

«Вот мое сновидение. Я готовлю чай для отца и матери, первым делом наливаю чай в бутылку и собираюсь разлить по стаканам, но не могу отыскать ни одного подходящего стакана, поскольку все стаканы испачканы и покрыты трещинами. Кажется, я отыскала лишь один стакан вместо двух, и это не давало мне покоя. Госпожа Тер-Оганесян (в девичестве Бабицкая) со своей уродливой девочкой, которая затем стала на диво хорошенькой. Материал сновидения. Вчера после обеда муж попросил меня поскорее подать ему стакан чаю перед выходом. Ради отца он собирался зайти в синагогу. Я хотела было выполнить его просьбу и немного пококетничала с ним; я и не догадывалась, что ему нужно спешить, и в результате он ушел, так и не дождавшись чая. Вечером я вела себя как маленький ребенок. Госпожа Т.-О. — ее удел в эротическом смысле под стать моему. И замужество мое обернулось тем же. Она разругалась с матерью мужа, как и я, потому что его матери показалось, что он ее оскорбил, и она уехала, так и не повидавшись с ним. Теперь у нее годовалая девочка Азия. Ночью — “Фрейд”».
 

Судя по персонажам сновидения, в котором фигурируют отец, мать и дочь, фантазии сновидца связаны с процессом обретения самостоятельности и взросления. Зеркальным отражением сновидца становится образ знакомой дамы. Расставание с семьей и вступление в брак проиллюстрированы разнообразными эротическими символами, к числу которых относятся два стакана, один стакан, запачканные и потрескавшиеся стаканы, своеобразная чайная церемония. Толкуя свое сновидение, Шпильрейн учитывает не только события, которые произошли накануне (в день свадьбы муж по желанию отца спешит в синагогу, не отведав чай, приготовленный женой), но и символическое значение сновидения. Власть родителей, которую поколебал брак детей, восстанавливается, благодаря послушанию и правоверности сына. Вместе с тем упоминание о семейных неурядицах можно воспринимать как намек на то, что отныне власть родителей не представляется несокрушимой. Под прикрытием образа знакомой дамы сновидец проникает в области, с которых не может снять табу даже сновидение. Речь идет о желании вырваться из сетей ортодоксального иудаизма, эротических устремлениях и мечтах о беременности. Образ девочки Азии, которая поначалу показалась сновидцу уродливой, а затем на диво хорошенькой, становится двусмысленным откликом на фантазию о Зигфриде. Двусмысленность этого отклика заключается в том, что уподобление двух женщин и их «удела в эротическом смысле», обрекает Сабину Шпильрейн на участь, которой она пыталась избежать, уповая на воплощение мечты о Зигфриде.

Описание и толкование сновидения завершается многозначительной фразой «ночью — “Фрейд”», странность которой усугубляется засчет того, что автор берет последнее слово в кавычки. Остается только гадать: намекает ли Шпильрейн на прежние сложные отношения, определенную роль в которых сыграл Фрейд, или из «чистого баловства»4 пользуется этим эвфемизмом5 для описания нового ощущения счастья, испытанного в первую брачную ночь.

Как бы то ни было, письма, адресованные Юнгу, свидетельствуют о том, что после замужества Сабина Шпильрейн не позабыла о прежней фантазии. Уже в 1918 году она вновь обращается к своей «юношеской символике, связанной с Зигфридом», и вплетает эти рассуждения в пространный текст о функциях бессознательного, в заключение которого указывает на различия между ее подходом и подходом Юнга к «проблеме Зигфрида»:

«В конце концов, Вы умертвили “реального” Зигфрида, как сказали мне сами (значит, у Вас тоже был “реальный” Зигфрид), т. е. пожертвовали им ради сублимированного Зигфрида. Я же, напротив, умертвила во сне того мужчину, который должен был стать отцом Зигфрида, а затем повстречала наяву другого».
 

В последующих письмах, адресованных Юнгу и содержащих упоминания о Зигфриде, она подвергает первоначальные эротические аспекты мечты о сближении символическому переосмыслению, излагая новую версию прежней фантазии о Юнге-сыне и Фрейде-отце:

«Моя проблема, связанная с Зигфридом, могла разрешиться рождением реального ребенка или появлением символического младенца, сочетающего в себе арийские и семитские черты, например, в результате союза Вашего и фрейдовского учения».
 

Прилагая усилия для того, чтобы объединить рассорившихся Фрейда и Юнга, она все еще пытается воплотить старую мечту о межконфессиональном союзе. Впрочем, себя она видит уже в другой роли. Если прежде она мечтала о роли возлюбленной, матери, сестры или дочери, скрепляющей союз двоих мужчин, то теперь она намеревается объединить их на символическом уровне в большом научном или художественном произведении собственного сочинения. Сомневаясь в том, что она может стать «величиной в психиатрии», Сабина Шпильрейн ищет утешение в музыке, любимой не менее страстно, чем психиатрия.

Однако, ее мечта так и не воплотилась, ни в научной, ни в художественной формах. В музыке она была дилетантом, лишь ее дочери стали профессиональными музыкантами. Не удалось ей и слить воедино психоаналитические теории Фрейда и Юнга, хотя эта попытка и привела к созданию собственной оригинальной концепции. В 1941 году она погибла. Судьбу Сабины разделили обе ее дочери. Последний раз Сабину Шпильрейн вместе с дочерьми видели летом 1941 года в толпе евреев, которых фашистские оккупанты гнали по улицам Ростова, а затем расстреляли в местной синагоге. Сабине Шпильрейн было суждено погибнуть именно в том месте, от которого ее влекло прочь с детства. Таким образом, мечта об «арийско-семитском» союзе отразилась в кривом зеркале холокоста.

Разрушение и становление – двойственность фантазии о Зигфриде

 

Смерть Сабины Шпильрейн наводит на мысль о ее гибельной фантазии. «Вера в Зигфрида», объединяющая в себе мечту о слиянии и готовность к смерти, отразилась на женской и еврейской судьбе Сабины Шпильрейн. Образы Вотана, Бальдера, «Золота Рейна» и Вагнера, с которыми неразрывно связана фантазия о Зигфриде, свидетельствуют о том, что имя его носит программный характер. «Герой Севера» Зигфрид является главным персонажем германского героического эпоса, квинтэссенцией которого стала «Песня о Нибелунгах». Более того, Зигфрид олицетворяет националистическую идею «арийства», которую пытался обосновать Рихард Вагнер в своей тетралогии «Кольцо Нибелунгов» (1863). Современники Вагнера усматривали роковую общность между его музыкой и имперской политикой антисемитизма, что отозвалось эхом даже в «Эффи Брист» Теодора Фонтане и «Крови Вельсунгов» Томаса Манна. Так что выбор подобного имени намекал на идею, которая ныне, спустя почти 50 лет после холокоста, мало-помалу погружается во тьму забвения, но в свое время была хорошо знакома Сабине Шпильрейн. Казалось бы, еврейку подобное имя должно было отпугнуть. Но она отдала предпочтение именно этому одиозному имени, окруженному ореолом антисемитизма. Скорее всего, к этому выбору ее подтолкнуло уязвленное чувство собственного достоинства.

Чувство собственного достоинства Сабины Шпильрейн пострадало из-за ее принадлежности к женскому полу и еврейству. Дневник Шпильрейн служит красноречивым свидетельством ее крайней неуверенности в своих женских достоинствах. Она не только находила себя малопривлекательной, но и сомневалась в своих интеллектуальных и творческих способностях. На примере матери она убедилась в том, что даже хорошее образование не избавляет женщину от бытовой рутины. Это открытие вызвало у нее противоречивую реакцию. С одной стороны, она с удвоенной энергией занялась умственной деятельностью, дабы избежать материнской участи. С другой стороны, уверила себя в том, что женщины не способны на великие свершения. Убежденность Сабины Шпильрейн в том, что женщины, «никак не уступая» мужчинам «по уму и силе воображения», все же не могут создавать «равнозначные» произведения искусства, придавала заведомо безнадежный характер ее упорным попыткам создания масштабного и значительного произведения. Психоаналитические представления о сущности женщины, и прежде всего тезис о врожденной неспособности женщин к сублимации, уязвили «ахиллесову пяту» ее «воли к власти». Принимая эту теорию, она признавала, что никогда не достигнет тех высот, которые брали ее отец, дед и прадед, ибо принадлежность к женскому полу не позволяет ей апеллировать к мужской родословной своей семьи, а женская родословная выглядит куда менее заманчиво. Даже добившись в науке большего, чем достигла ее мать, она не смогла бы совершить то, что было под силу только мужчинам.

В этих обстоятельствах фантазия о Зигфриде оставалась единственным пристанищем в пределах психоанализа, поскольку сулила возможность возмещения женской неполноценности за счет рождения сына. Впрочем, идея материнства, которой преисполнилась Сабина Шпильрейн, была далеко не столь буквальной, как грезилось Юнгу и казалось Фрейду. Вопреки им обоим, она настаивала на том, что Зигфрид является символическим, а не реальным младенцем. Несмотря на то, что эта оговорка в известной степени продиктована застенчивостью и стремлением скрыть свои эротические желания, она представляется немаловажной. Даже будучи реальным ребенком, Зигфрид олицетворял бы собой слияние арийских и семитских черт и в символическом смысле даровал бы матери избавление от еврейства, принадлежность к которому казалась ей признаком неполноценности.

Неудивительно, что Шпильрейн сама сопоставляет образ Зигфрида с образом спасителя Христа:

«Для меня Зигфрид — Христос, хотя и не совсем...»
 

Миссия Зигфрида труднее христовой, ибо он должен даровать двойное спасение. Спасение и возрождение в новой половой и «расовой» ипостаси дается лишь ценой смерти. Зигфрид является одновременно спасителем и вестником смерти.

О связи между уничтожением и воскрешением Шпильрейн писала и в своих теоретических работах. Ее статья «Разрушение как основа становления» (1912) целиком возникла под впечатлением фантазии о Зигфриде. Этот текст пронизан идеями разрушения и консолидации и насыщен примерами, иллюстрирующими связь между уничтожением и возрождением:

«Изменениям всегда предшествует уничтожение прежнего порядка вещей».

«Открытие» «влечения к разрушению», которое Фрейд впоследствии позаимствовал с целью создания дополнительной опоры для психоаналитической теории, позволило Сабине Шпильрейн произвести «объективацию» собственных противоречивых желаний, то есть совершить как раз то, на что женщины, по ее мнению, неспособны. Впрочем, в жизни эта «объективация» обернулась последовательным самоуничтожением. И то обстоятельство, что Фрейд впоследствии ни разу не назвал ее мыслителем, предвосхитившим многие открытия, а Юнг не упоминал более ее имени, представляется вполне закономерным.

Страницы