Олег Акимов: Образец обмана общественности. Коллективное бессознательное Шпильрейн, Юнга и Фрейда

// Sceptic-Ratio

1. Введение

– I –

Получаешь истинное наслаждение от исследования сложных проблем чистой математики или фундаментальной физики. Но свое предназначение я вижу и в том, чтобы скрупулезно изучать механизм манипуляции сознанием больших групп населения, который является частью института науки и образования. Механизм, о котором идет речь, одновременно и прост и сложен. Его сложность доказывается хотя бы тем, что подавляющая масса искушенных умов даже не догадывается, что ею беззастенчиво манипулируют. Коварство пропагандистской машины заключено в примитивном, но эффективном методе оболванивания через популяризацию. Так, например, известный борец с лженаукой, Мартин Гарднер, в свое время написал страшно популярную брошюру под названием «Теория относительности для миллионов», которая причинила физике такой вред, какой за сто лет не нанесли ей все лжеученые мира.

Законы распространения наукообразной идеологии релятивизма и фрейдизма ничем особым не отличаются от законов распространения религиозной веры или политической идеологии. Быстрота экспансии ложных учений определяется низким уровнем защиты населения от жульничества. Приемы мошенничества в науке тоже далеко не новы. Кто не знает, что поставщики ненаучного знания пользуются обманчивыми ярлыками типа «академический», «научно обоснованный» или «прошедший многолетние испытания в лаборатории». Ведь никто не скажет вам, что предлагаемое учение «не отвечает действительному положению дел» и создано оно «артелью плутов», хотя именно это является истинной характеристикой данного учения. Напротив, каждый стремится свою интеллектуальную продукцию представить в выгодном свете, как отвечающую всем критериям научности.

Тут же возникает вопрос: как с этим бороться? Мой вам совет для этой формы обмана: не покупайте совсем или будьте особенно бдительны к той книге, которую сопровождает подобного рода реклама. Единственным аргументом должна быть ясность и непротиворечивость концепции. Не будьте падки на учения, пользующийся массовым спросом: ширпотреб не имеет никакой интеллектуальной ценности. Не доверяйте никаким экспертам, отзывам профессоров и академиков, всё сами «пробуйте на зуб».

Смотрите, как, в конечном счете, происходит разоблачение мошенничества в сфере торговли? Предположим, вы купили красивую коробку с пищевым продуктом аппетитного вида, где не стоит просроченная дата. Вы попробовали — не вкусно или, того хуже, отравились. С теоретическими знаниями дело обстоит примерно так же. Через непосредственную пробу происходит выявление истины. Поменьше внимания уделяйте сертификату качества, сопровождающему интеллектуальный продукт и побольше самому продукту. Довертись своему интеллектуальному чутью. Если вы ничего не поняли из первых трех страниц прочитанного текста, значит, приобретенная вами книга лично вам не подходит, чтобы не говорили о ней окружающие. Не приобретайте книги и учебники, которые сегодня вам непонятны, скорее всего, они не будут понятны вам и в будущем.

Однажды по молодости по совету моего хорошего знакомого я стал собирать книги Н. Бурбаки «Элементы математики» в надежде, что когда-нибудь в них разберусь. Много времени и умственных усилий я затратил на них прежде, чем понял, что мой образ мышления сильно отличается от образа мышления авторов указанного многотомного сочинения. Нечто похожее происходило у меня с книгами по теории относительности. Я боготворил Эйнштейна, Борна, Паули, Ландау и др., но, сколько бы я не читал их, полной ясности ко мне так и не пришло. Причем по самым принципиальным вопросам. Со временем я обнаружил, что авторы этих книг сами путаются и ошибаются по большинству вопросов. Сегодня я улавливаю, что в написанных ими книгах есть много общего с книгами по средневековой алхимии и схоластике, которые ничего не дали науке. Об этом своем открытии я написал в учебнике «Естествознание: Курс лекций» [35].

Признаюсь, в юные годы я довольно плохо распознавал ложь и фальсификацию в сфере официальной науки. Вера моя в людей, получивших высшие ученые степени и академические звания, была безгранична. Меня сильно раздражала самоуверенность стариков, каких-нибудь инженеров-пенсионеров, младших научных сотрудников, которые осмеливались критиковать теорию относительности и предлагали детерминистскую трактовку волновой функции электрона взамен вероятностной.

Прошли годы, теперь я вижу их правоту: действительно, указанные концепции преимущественно держатся на спекулятивной идеологии формализма, игнорируя наглядные пространственно-механические модели. Мои радужные надежды, связанные с беспочвенными галлюцинациями релятивистов, потихоньку растаяли. Упования на единую теорию поля сейчас находятся на нуле. Теорию Большого взрыва можно сравнить в лучшем случае с космогоническим мифом древних греков.

Самая большая вина ученых-карьеристов и одновременно апологетов верхоглядства, что они объявили себя правыми на все времена, зачисляя честных физиков, критикующих их уродливые измышления, в аутсайдеры. В итоге, настоящие ученые, бескорыстно работающие на ниве науки, в силу как раз своей бескомпромиссной позиции, ничего не могли добиться в жизни. Слава Богу, привилегированная каста релятивистов уходит из жизни естественным путем и немного находится желающих греться в лучах славы Эйнштейна. Важно, чтобы молодежь имела перед своими глазами как можно больше примеров, раскрывающих ложность теорий, на которых стоит возведенный в XX веке фанерный Храм Науки. Пусть строители этой красочно размалеванной бутафории разоблачают народных чудотворцев, мы с вами займемся серьезным делом.

– II –

Образцом обмана общественности (сокращенно, ООО) в сфере психологии для меня послужили события, произошедшие в первом десятилетии XX века, вокруг русской пациентки Сабины Николаевны Шпильрейн из Ростова-на-Дону, которая в течение нескольких лет была любовницей Карла Густава Юнга. В данной работе показывается, что именно она вдохновила швейцарского врача-психотерапевта на создание учения о коллективном бессознательном. Обман, к которому прибег Юнг и к которому причастен непосредственно Фрейд, носит тотальный характер, потому что затрагивает как концептуальную сторону юнгианского учения, так и практическую методику аналитической психотерапии. Фальсификация касается важнейших фактов истории психологии. В частности, искажению подверглись биографии главных героев рассматриваемых ниже событий — Шпильрейн, Юнга и Фрейда.

Сабина Шпильрейн

Сабина Шпильрейн (1885 — 1942)

Кроме того, этот всеобщий обман я считаю еще и образцовым, так как он представляет собой типичное социальное явление, паттерн которого постоянно воспроизводится не только в религиозно-политической сфере, что до некоторой степени выглядит естественно, но и в науке. В физике наиболее показательным примером является, конечно, вековая ложь, связанная с релятивисткой догмой. Первая работа по теории относительности 1905 года, вопреки широко распространенному мнению, принадлежит не столько Альберту Эйнштейну, сколько его первой жене, Милеве Марич. Эта работа была её аттестационной диссертацией, дающей право преподавать в высших учебных заведениях.

Об этом факте говорит не только тщательное исследование текста указанной работы, но и свидетельства очевидцев — Майи Эйнштейн, сестры Альберта, и Макса Борна, известного физика-релятивиста, лично хорошо знавшего супругов Эйнштейнов с 1908 года. Диссертация Эйнштейна, которую он, в отличие от диссертации Марич, сумел с грехом пополам защитить, касалась так называемого броуновского движения. Муж пытался помочь жене в написании и защите ее диссертации. С этой целью он приписал к ее «Электродинамической части» работы свою «Кинематическую часть». Верно, что именно кинематика образует ядро релятивисткой догмы, только было бы большой ошибкой считать ее верной теорией.

Эйнштейн намного хуже Милевы знал математику и всю жизнь придерживался, в сущности, антинаучного, формально-феноменологического подхода к науке. Этот подход отличается от конструктивного тем, что рассматривает математику в качестве искусственного языка условно принятых символов. Формалисты-феноменалисты уверены в том, что математическим языком можно описать любые, самые «сумасшедшие», по словам Бора, идеи, пришедшие человеку в голову. Для этого нужно лишь изловчиться, чтобы нужным образом подобрать систему отправных принципов, из которой затем формальным путем вывести математические выражения пускай даже самого нелепого вида.

Мозги конструктивиста устроены совершенно иначе, чем у формалиста-релятивиста. Он прекрасно знает, что математический концепт это такая же объективная вещь, что и физический. Объективный концепт не может быть создан по воле субъекта путем конвенции, т.е. договора с другими субъектами научной корпорации. Конструктивный подход [36] состоит в поиске адекватной математической модели, имитирующей материальные процессы реально существующего мира. Конструктивист не придает слишком большого значения символьному языку и никогда не будет в своих рассуждениях отталкиваться от формальной системы аксиом, так как его ориентиром является модель, структуру которой он шаг за шагом уточняет в процессе сравнения с реальностью. В физике, как целостной науке, непрерывно охватывающей мего-, макро- и микромиры, нет места водоразделам и, если они там появились, значит, мы имеем дело с подгонкой и фальсификацией, неминуемо ведущие к противоречиям. Релятивистская картина мира — это один большой клубок противоречий.

Откуда взялась эта картина, рассказывать можно долго. Если ее историю возникновения характеризовать одним словом, то им будет слово «ложь». В нескольких словах данная история выглядит так. Формалист-феноменалист Эйнштейн написал «Кинематическую часть» (о ней выше уже говорилось) настолько ошибочно, что ни один релятивист мира после него не рискнул его математический бред воспроизвести где-нибудь в релятивистских книгах и учебниках. Однако армия вздыхателей по его провидческому дару в течение века трудилась над созданием крайне запутанного догмата, который нынешний рядовой школьник, студент, преподаватель и академик не смеет даже поставить под сомнение.

По всему миру были созданы «Общества ограниченной ответственности» для популяризации теоретического абсурда, а также по поддержанию на недосягаемой высоте культа отца-основателя релятивистской схоластики. Эти ООО «Эйнштейн» призваны образец обмана общественности, первоначально связанный с работой 1905 года, копировать, тиражировать и модернизировать, выдавая новые миражи за последнее слово науки — самой непредвзятой, самой точной и, разумеется, выверенной в опыте. Я не стану далее заниматься разоблачением неприглядной работы конкретных ООО «Эйнштейн». Но заверяю читателей, что законы экспансионистской деятельности таких церковных учреждений абсолютно те же, что и ООО «Анна О.». Об этом ООО рассказывалось уже немало, но коротко напомнить суть дела, мне кажется, здесь необходимо.

– III –

Блистательный эталон лжи, связанный с Анной О., подарил миру Зигмунд Фрейд — не менее талантливый «ученый», чем «гениальный» Альберт Эйнштейн. Забросив учебу в университете, он начал помогать известному в Вене врачу, Йозефу Брейеру, лечить нетяжелых больных, страдающих расстройством психики. Первой его пациенткой стала Берта Паппенхейм, которую он лично знал и был даже влюблен в нее. В течение длительного времени он являлся к ней на дом или в пансионат «Belle Vue», расположенный близ Вены, где она содержалась, и вел «целительные» беседы, параллельно экспериментируя на ней действие морфина. Эти беседы он записывал в форме «медицинских» дневников-протоколов, которые затем включил в книгу «Исследование истерии».

Обман начинается с того, что Фрейд авторство своих абсурдных дневниковых записей приписал матери пациентки, заявив при этом, что Брейер на примере Берты Паппенхейм (ей было дано имя Анны О.) открыл новую методику лечения больных истерией путем откровенного собеседования. На самом же деле, Брейер ничего подобного не открывал. Он лишь формально курировал лечение, проводя всё свое рабочее время с тяжелыми больными.

В конце концов, безответственные эксперименты Фрейда с наркотиком привели к привыканию и тяжелому заболеванию Берты-Анны морфинизмом. Родные пациентки выставили Фрейда за дверь и запретили ему общаться с ней. Брейер, не на шутку перепугавшись, срочно занялся интенсивным лечением морфинистки-истерички путем, прежде всего, снижения потребления наркотика. В клинике Бинсвангера, где впоследствии лечилась Берта-Анна, сохранилась история болезни, по которой можно проследить на конкретных цифрах каждодневное снижение дозы морфина. Исследование на эту тему не так давно провел Клаус Шлагманн (Schlagmann), опубликовавший статью [23], в которой доказывает, что к морфину первым прибегнул кто угодно, но только не Брейер.

За медицинскую «помощь» Фрейд получал хорошее денежное вознаграждение от Брейера, так как считался не только помощником, но и близким его другом — так он, по крайней мере, говорил окружающим. Фактически же, Фрейд возненавидел Брейера еще во время лечения Берты-Анны, т.е. в 1880 – 1882 гг. Основанием для ненависти послужило принципиальное расхождение во взглядах на причины нервно-психических расстройств. Брейер был приверженцем материалистической или физиологической школы, Фрейд — идеалистической или психологической. Между психологистами и физиологистами на рубеже веков развернулась жесточайшая борьба, о которой я рассказал в книге «Психология познания. Удод» [1].

К выходу книги 1895 года «Исследование истерии» отношения между Фрейдом и Брейером окончательно испортились. В это время Фрейд хотел получить звание профессора, для чего ему нужно было написать солидный ученый труд. Одновременно, сгорая от ненависти к своему наставнику, он искал эффективное средство отмщения. Книга, написанная якобы им в соавторстве с Брейером, ловила этих двух зайцев. Приобретя у своего бывшего друга прекрасную работу, написанную с физиологических позиций, Фрейд внес в нее многочисленные изменения, носящие спекулятивно-психологический характер. Об этом он, конечно, не поставил в известность своего «соавтора».

Позднее, в 1908 году, при переиздании «Исследования истерии» Фрейд вновь сильно изменил как свой, так и брейеровский текст, переориентировав его на сексуальную тематику, практически отсутствовавшую в первом варианте книги. Эти «белые нитки» отлично видны при внимательном чтении фрейдовской фальшивки. Ведь ясно, что нельзя сочинение, написанное серьезным ученым с глубокими материалистическими убеждениями, переделать в труд, дилетанта с мистико-психологическими предрассудками. Записи, которые вел Фрейд, наблюдая течение болезни Берты-Анны, мало чем отличаются от записей, относящихся к его четырем другим пациенткам. Манера суждений и теоретические выводы, сделанные Брейером (они тоже присутствуют в книге), резко расходятся с тем, что делал Фрейд. Анализу его натяжек и фальсификаций, которыми переполнена книга «Исследование истерии», посвящена работа «Анна О. — первая пациентка Фрейда» [2].

В 1899 году вышла книга «Толкование сновидений», которая выросла из анализа так называемого «сновидения» Ирмы (его рассказ никаким сновидением, конечно, не был) [7, с. 105 – 130]. Этим именем автор закодировал всё ту же пациентку и свою несчастную любовь по имени Берта. Сон Берты-Ирмы об инъекции морфином рисует нам отчетливую панораму событий, происходивших в начале 1880-х годов. В ее сновидении фигурируют три врача: доктор М. (Брейер), Отто (Флейшль) и Леопольд (Экснер — второй ассистент Брюкке). Обстановка, в которой происходит действие сна, взволнованная, почти паническая по причине впрыскивания больной слишком большой дозы морфина. Фрейд обвиняет в этом Отто, но прекрасно понимает, что виноват во всем сам.

В общем, из содержания этого сна видно, какие любовно-ревностные отношения испытывал Фрейд по отношению к Берте Паппенхейм и Эрнсту Флейшлю, хотя в книге «Толкование сновидений» описывается еще одна сцена (прогулка на лошадях с Флейшлем), где эта тема просматривается лучше [7, с. 235 и далее]. Разбору главного сочинения родоначальника психоанализа посвящена книга «Правда о Фрейде и психоанализе» (о расшифровке сна об инъекции Ирме читайте на страницах [3, с. 125 – 147]).

– IV –

Выше уже говорилось, что всякий обман общественности имеет некие общие признаки и всегда воспроизводится там, где разум и мораль дремлют. ООО «Анна О.» не так давно дало метастазу, ООО «Сабина Ш.» в виде «Психоаналитической ассоциации Ростова им. Шпильрейн (ПАРИШ). В программу деятельности этого Общества, возглавляемого В.И. Николаевым, входят «коллективные супервизии», проведение «семинаров по сновидениям», «по психоаналитической теории и технике». «Главные теоретические ориентации» ПАРИШ — «классический психоанализ (в том числе, кляйнианская школа) и аналитическая психология».

Своей задачей Общество видит: «налаживание связей с психоаналитически ориентированными психотерапевтами России и мира», «ежегодное проведение конференций им. Шпильрейн». Председатель и члены организации мечтают основать в Ростове-на-Дону психоаналитический институт, издательство и музей Сабины Шпильрейн. Многое уже делается по увековеченью ее памяти, в частности, по решению мэра Ростова-на-Дону М.А. Чернышева на доме № 3 по улице Пушкинской вывешена мемориальная доска со следующим текстом: «В этом доме жила знаменитая ученица К.Г. Юнга и З. Фрейда, психоаналитик Сабина Шпильрейн. 1885-1942гг.». На месте гибели Шпильрейн посажен дуб с памятной табличкой: «Я тоже была однажды человеком. Меня звали Сабина Шпильрейн».

Любой человек достоин уважения только потому, что он человек. И всё-таки любопытно, кем была та женщина, которую звали Сабина Шпильрейн. На мемориальной доске, прикрепленной к дому, где она жила, говорится, что она была «знаменитой ученицей» двух гигантов аналитической мысли. Но чем именно она была знаменита, чему училась и в каких человеческих отношениях состояла с учителями. При поиске ответов на эти вопросы я воспользовался, прежде всего, материалами сайта «Психоанализ на Руси» ( http://psychoanalyse.narod.ru/ ), созданный стараниями Виктора Николаева и Людмилы Бугаёвой. Часть текстов, размещенных на их сайте, дается в переводе Сергея Панкова.

В частности, следующий раздел я начну с документа от 25.09.1905, взятого из статьи Цви Лотана «В защиту Сабины Шпильрейн» в его переводе. Согласно версии перевода Панкова документ называется «Отчет о состоянии фройляйн Шпильрейн профессору Фрейду из Вены, предоставленный фройляйн Шпильрейн для использования на ее усмотрение». Ее прямой смысл получается такой: «Отчет о состоянии Сабины, представленный Сабиной, для использования на усмотрение Сабины». Несмотря на явно искаженное содержание предложения, допущенное Панковым, мы всё-таки в состоянии выделить первоначальный смысл, заложенный в оригинале названия документа. Я думаю, его можно представить примерно следующей фразой: «Отчет о состоянии Сабины, представленный Юнгом, для использования на усмотрение Фрейда».

Это одна из «шероховатостей» перевода, которых не так уж и мало я обнаружил в тексте переведенной Панковым книги «Исследование истерии». И вот однажды он написал мне письмо, заканчивающееся словами: «…Я профессиональный переводчик и литератор, никакого отношения ни к психоаналитикам, ни к физикам, ни к любителям подлога, вроде Олега Акимова…, я не имею». Слово «подлог» «профессиональный переводчик и литератор» использует здесь не по назначению, поскольку данный термин предполагает существование у меня какого-то злого умысла. Я же был просто введен в заблуждение тем, что переводчик текста под названием «Этюды об истерии», Николаев В.И., не указал свою фамилию. Поясню подробнее суть данного недоразумения.

Во второй беседе [34] я рассказал г-же С — цитирую: «статья "Анна О. — первая пациентка Фрейда" [2] выросла из письма с моими претензиями содержательного и формального характера к переводчику книги "Исследования истерии", Сергею Панкову [теперь я понимаю, что свое письмо я отправлял Виктору Николаеву]. Ранее он уже опубликовал перевод этой книги в Интернете [точнее, часть книги под названием "Этюды об истерии"], причем намного лучшего качества. Вопросов к нему было много, начиная с названия книги. Обратите внимание, г-жа С, на окончание первого слова: правильнее, мне кажется, было бы сказать "Исследование истерии". Мы же говорим "Толкование сновидений", а не "Толкования сновидений".

Название – еще мелочь, возможно, это спорный момент. Изданный же Решетниковым первый том ССФ местами просто невозможно понять. Не считаю себя большим знатоком русского языка (корректору после меня всегда достается много работы), но приводить в своем тексте какую-то белиберду я не намерен. Поэтому из двух переводов, а главное из понимания контекста, я пытался сконструировать что-то удобоваримое. Всякий желающий может сравнить мой вариант построения предложений с тем, который дается в книге. Смысл предложений я, естественно, не меняю, но строю их более корректно с точки зрения русского языка. Вот, что я имел в виду, говоря о "шероховатостях" переводного слога».

Панков мне написал: «Уважаемый автор статьи, позвольте полюбопытствовать, на каких основаниях вы все это утверждаете. Я не получал от вас никаких писем, я никогда не публиковал и не публикую свои переводы в интернете. Из каких двух переводов вы конструировали свои версии, я понятия не имею».

В ответном письме я разъяснил Панкову: путаница возникла потому, что сначала прочитанная мною статья о Брейере заканчивалась сноской: «См. перевод книги "Этюды об истерии" Некролог, написанный Фройдом». Так как за перевод «Некролога» расписался Панков, то я, естественно, подумал, что ему принадлежит и перевод «Этюдов». После выхода «Исследований истерии» я был обескуражен новым переводом, причем заметно худшего качества. В частности, я по-прежнему придерживаюсь мнения, что название книги Фрейда и Брейера следует переводить как «Исследование истерии», хотя в немецком варианте употреблено множественное число. Такой перевод не только более предпочтителен, с точки зрения русского языка, но и отвечает сложившейся у нас в стране традиции. Если бы Панков ее не ломал, то Мазину, написавшему послесловие к книге, не пришлось бы постоянно путаться. На первой странице [4, с. 369] своего «Рождения психоанализа в переводе» он сначала два раза написал «Исследования», на третий раз решил написать «Исследование», потом снова несколько раз использовал множественное число, но закончил [4, с. 407] всё-таки единственным числом.

Рассказывая об этом случае, я хочу не только развеять случайно возникшее недоразумение, но и донести до читателя, ту форму анализа текста, которая была апробирована мной при чтении книг «Исследование истерии» и «Толкование сновидений». Я сосредотачиваюсь не столько на единичных предложениях и даже абзацах, в которые могут вкрадываться те или иные языковые ошибки, допущенные не только переводчиком, но и автором, сколько на духе сочинений. Я пытаюсь распознать и те смыслы, которые не выражены в лингвистическом виде, но которые мы ощущаем через психологию автора. Так, например, зная натуру Фрейда и Юнга, мы можем в написанном ими тексте уловить намного больше, чем они хотели сказать. Часто авторы выставляют события в выгодном им свете, при этом многое искажают или умалчивают.

При таком семантическом способе исследования отдельные текстовые ошибки большой роли не играют, хотя истина, добытая таким путем, для человека с улицы может показаться малоубедительной, так как его верхоглядство мешает ему проникнуть в суть дела. Вот почему мне не нравятся интернет-форумы, на которых, как правило, каждый участник торопится заявить свою точку зрения и плохо слышит позицию другого. Я же рассчитываю на дотошного читателя, который, не спеша, шаг за шагом вникает во все приводимые аргументы и тщательно прочитывает приводимые фрагменты произведений. Он сам должен проделать немалый труд, так как часто невозможно сказать, что доказательство того или иного положения целиком находится «вот здесь», в данном конкретном месте. Моя аргументация порой сильно рассредоточена по большому числу книг и статей, так что, выражаясь техническим языком, на фоне белого шума полезный сигнал бывает едва слышимым. Однако многократным сканированием всего текстового массива нам удастся обнаружить зерно драгоценной истины и составить единственно верное представление о предмете исследования.

– V –

В заключение этого вводного раздела хочу поблагодарить Виктора Николаева из Ростова-на-Дону, хозяина сайта «Психоанализ на Руси» и руководителя общества ПАРИШ. Именно его неуемная энергия подтолкнула меня на написание данной работы. На его сайте я прочитал: «Шпильрейн Сабина Николаевна (1885 – 1942?) — символ психоаналитической России, врач-психоаналитик, член трёх психоаналитических обществ: Венского, Швейцарского и Российского. Именно с именем Шпильрейн, точнее с её взаимоотношениями с К.-Г. Юнгом, связано открытие контрпереноса. А ещё с её именем продолжает быть связано много тайн. На долгие годы Шпильрейн исчезла из истории психоанализа, чтобы вновь возродиться после публикации переписки Фрейда с Юнгом и книги итальянского психоаналитика Альдо Каротенуто».

По-моему, это какая-то уничижительная для пациентки из России дезинформация. Обычно лукавым термином «контрперенос» фрейдисты обозначают сексуальные желания врача, возникшие в ответ на сексуальные желания пациентки. Никаким научным открытием сей бесстыдный факт, конечно, не является. Да, действительно, Фрейд впервые использовал этот «фиговый лист», чтобы прикрыть срам любовных отношений между Сабиной и Юнгом. Позже «контрпереносом» психоаналитики стали называть все сексуальные безобразия, возникающие между врачом и пациенткой. Если отбросить пафосный, но малозначащий «символ психоаналитической России», о котором до недавнего времени никто ничего не слышал, и членство в трёх психоаналитических обществах, которое тоже было во многом символическим, то на долю Шпильрейн остается роль одной из многих любовниц Юнга, что выглядит достаточно оскорбительным для нее. Отсюда вытекает одна из главных моих задач — более справедливая расстановка акцентов в вопросе жизни и деятельности Сабины Шпильрейн.

На сайте «Психоанализ на Руси» можно обнаружить немало странных работ, которые тоже будут мишенью моей критики. Мне приходилось пользоваться книгами Юнга и Фрейда, а также Нолла, Розена, Джонса, Эткинда и других авторов, которых нет на этом сайте. Но не они вдохновили меня на труд. Статьи Овчаренко, Лотана, Кремериуса, Штефан, Вирц и, разумеется, самой Шпильрейн, — вот главный источник моего вдохновения. Меня удивило то, что перечисленные авторы, толкуя известную любовную историю и превознося заслуги пациентки из России за ее работу «Деструкция как причина возрождения» [24], которая мне кажется весьма слабой (другие ее работы [25] вообще не имеют никакой научной ценности), почти ничего не говорят о ее мощном эзотерическом влиянии на творчество Юнга. Так, например, Цви Лотан посвятил около десятка своих работ (три из них [10], [11], [12] опубликованы на сайте Николаева) исключительно нравственной оценке эротических отношений между Сабиной и Юнгом. Российские же фрейдисты, по-моему, совершенно ошибочно увязывают имя Шпильрейн с психоанализом. Скорее она была медиумом, который сообщал Юнгу трансцендентную истину о том, как нужно строить его мистическое учение о коллективном бессознательном.

2. Мастурбация

– VI –

«25.09.1905.

Отчет о состоянии фройляйн Шпильрейн профессору Фрейду из Вены, предоставленный фройляйн Шпильрейн для использования на ее усмотрение.

Дорогой профессор Фрейд, дочь фрау Шпильрейн, фройляйн Сабина Шпильрейн, студентка медицинского факультета, страдает истерией. Пациентка имеет серьезный наследственный порок, ее отец и мать были истериками, в особенности таковой была мать. Брат пациентки с юных лет страдает истерией в тяжелой форме. В настоящее время пациентке 20 лет, ее болезнь отчетливо проявилась на протяжении последних трех лет. Тем не менее, патогенные эпизоды и переживания, разумеется, относятся к ранней поре ее жизни. Я тщательно проанализировал ее состояние с помощью Вашего метода и вскоре добился обнадеживающих результатов.

По существу, анализ показал следующее.

С четырехлетнего до семилетнего возраста отец в наказание порол пациентку по ягодицам, что, увы, привело к преждевременному появлению довольно стойких ныне сексуальных чувств. Раннее пробуждение сексуальности выражалось в том, что пациентка занималась мастурбацией, стискивая бедра. Акту мастурбации всегда предшествовала порка. Однако со временем порка утратила значение непременного условия сексуального возбуждения; теперь для этого было достаточно обычной угрозы или даже намека на грубость, например строгого выговора, угрожающих жестов и т. п. В конце концов, она стала испытывать сексуальное возбуждение при виде отцовских рук; ей невыносимо было наблюдать за ним во время трапезы, поскольку она не могла отделаться от мысли о дефекации, ударах по ягодицам и т. д. В сферу этих чувств был вовлечен и младший брат, который тоже с ранних лет занимался мастурбацией. Малейшая угроза наказания младшего брата возбуждала пациентку и всякий раз, когда она становилась свидетельницей порки мальчика, ее тянуло заняться мастурбацией. Со временем ее стало возбуждать агрессивное поведение окружающих, например их приказания и требования. В уединении ее преследовали неотвязные мысли, она воображала всевозможные пытки, которые являлись ей во сне. К примеру, ей не раз снилось, что она обедает, сидя на ночном горшке, и тут же опорожняется, а вокруг нее теснится толпа зевак; в другой раз ей приснилось, что ее сечет плетьми толпа черни и т. д.

Отец Сабины
Отец Сабины

В связи с этим жизнь в отчем доме стала невыносимой, и спустя год после того как она учинила множество скандалов, ее отправили на лечение в Швейцарию, в частную клинику доктора Хеллера в Интерлакене, где лечащий врач оказался неготовым к ее дьявольским переменам настроения и манипуляциям. Она доводила всех до отчаяния. Вероятно, персонал частной клиники так и не сумел с ней совладать, и ее перевели в нашу лечебницу. Поначалу она продолжала и здесь изводить санитаров. Но благодаря анализу, ее состояние заметно улучшилось, и оказалось, что она — весьма интеллигентный и талантливый человек, способный на самые тонкие чувства. Впрочем, она проявляла известную неосмотрительность и пристрастность, совершенно не понимая, как подобает себя вести в соответствии с правилами хорошего тона, что, несомненно, следует отнести на счет ее русского характера.

Состояние ее настолько улучшилось, что прошлым летом она смогла продолжить свои занятия. Встречи с родными по-прежнему причиняют ей боль, но ее мать отказывается это понимать, хотя причиной тому стало все вышеописанное. (Кстати, фрау Шпильрейн известно многое о комплексе ее дочери.)

В ходе лечения пациентку угораздило влюбиться в меня. Она постоянно потчует мать ужасными небылицами об этой любви, и отнюдь не последним поводом к тому является тайное злорадство, которое она испытывает, запугивая мать. Поэтому ее мать готова в случае необходимости передать ее на попечение другого врача, с чем я, естественно, согласен» [10].

Перед нами история болезни Сабины, написанная Юнгом. Насколько она правдива, сейчас судить сложно. Существуют иные истории этой пациентки. Приведем одну из них, где мастурбации отведено более скромное место. Документ написан рукой Ренаты Хёфер:

«Детство и юность Сабины Шпильрейн были экстремально тяжёлыми. Ребёнком она подвергалась физическим наказаниям со стороны отца, и, скорее всего, сексуальному насилию со стороны взрослых. Уже в три года она страдала от тяжёлых физических и психических расстройств, мучивших её всю юность. Так во время еды на неё находил неудержимый хохот, сопровождавшийся выражениями возмущения и презрения, а также высовыванием языка. Она не могла больше прикасаться или смотреть на правую руку отца, руку, реализовывающую физическое наказание, без того, чтобы не возбуждаться сексуально. А следствием этого был чрезмерный онанизм. Иногда ей удавалось унять тревогу, наделяя себя в фантазии божественной властью. Но состояние её ухудшалось.

В 18 лет она стала впадать в приступы смеха и крика, завершавшихся истерическим плачем, переходящим в глубокую депрессию. Тем не менее, учёба ей удавалась, она играючи овладела несколькими языками. Родители, состоятельные евреи Ростова-на-Дону, были вынуждены отправить свою старшую дочь (у неё было три брата и сестра, умершая в 6 лет от тифа) на лечение к психиатрам. После нескольких провалившихся попыток Шпильрейн в 1904 году оказалась в Психиатрической клинике Цюриха, прогрессивной больнице, хорошо известной во всём мире. Лечил её 29-летний доктор Карл Густав Юнг, в то время младший врач больницы. Сабине Шпильрейн было 18 лет.

Несмотря на сегодняшний интерес к ней как необычной и значительной женщине, пережитый ею в детстве и юности травматический опыт обычно не замечается биографами и авторами. По-видимому, это связано с тем, что они не придают большого значения детству и юности Шпильрейн. И, тем не менее, на мой взгляд, расхождения и разлука, надежды и достижения в жизни этой женщины можно понять лишь с учётом всего пережитого ею» [30].

Возможно, история, написанная Ренатой Хёфер, выглядит более объективно, однако далее наше внимание будет сосредоточено всё-таки на истории, написанной Юнгом. Неважно, насколько объективна была его оценка симптомов заболевания Сабины, важно, что этот врач обратил внимание на ее мастурбацию. Не будем также вникать в выстроенные Юнгом (со слов пациентки или ее матери) причинно-следственные связи возникновения этого симптома. Нас будет интересовать лишь степень влияния факта мастурбации на образ мыслей врача.

Такая «субъективная» постановка задачи определена целью, сформулированной в предыдущем разделе. Напомню, что уровень общности между мироощущениями Юнга и Шпильрейн сильно недооценивается нынешними исследователями. Я также не вижу веских оснований зачислять Шпильрейн в лагерь психоаналитиков фрейдистского толка. Это просто не их случай. При всей бедноте ее литературного наследия в нем можно отыскать лишь юнгианские мотивы при очень слабых фрейдистских реминисценциях.

Да, она многократно ссылалась на Фрейда, некоторое время работала с ним и его последователями, но ведь и Юнг в ту пору не сильно чурался Фрейда и фрейдистов. Тем не менее, взгляды австрийского врача радикальным образом отличаются от взглядов швейцарского, причем мировоззренческая эволюция последнего происходила под сильным воздействием Сабины Шпильрейн. Таким образом, цель настоящей работы состоит в том, чтобы очертить вокруг русской пациентки тот круг в истории психологии, который она должна по праву занимать. Заранее скажу, что радиус этого круга намного больше, чем думает члены ООО «Сабина Ш.» (ПАРИШ). Не столько Шпильрейн была ученицей Юнга, как это сказано в тексте мемориальной доски, сколько он внимательно прислушивался к мнению анимы по имени Шпильрейн. Сабина выступала в роли медиума или оракула, который рассказывал Юнгу, как нужно строить учение о коллективном бессознательном.

В моих предшествующих исследованиях было показано, что Анна О., которую лично знал не только Брейер, но и Фрейд, сыграла решающую роль в деле становления психоанализа. Теперь я задаюсь вопросом, а не была ли Сабина Шпильрейн для Юнга тем же, чем была Берта Паппенхейм (она же Ирма и Анна О.) для Фрейда? Мой ответ положительный. Да, русская пациентка, привезенная в середине августа 1904 года в Швейцарию, в психиатрическую клинику Бургхёльцли (или Бургхольцли — так тоже пишут) и впоследствии сделавшаяся любовницей Юнга была для него, условно говоря, той Анной О., которая вдохновила врача на создание грандиозной доктрины эзотерического содержания, под названием «юнгианство». Сейчас степень ее влияния мы проследим на незначительной, казалось бы, черте характера Сабины — склонности к мастурбации. Но посмотрите, какой каскад мыслей вызвала у швейцарского аналитика эта крохотная черта характера, которую из ложной вежливости нынешнии историки психологии никогда не называют.

– VII –

В книге «Либидо, его метаморфозы и символы» Юнг пишет: «Однажды я лечил больную, страдавшую кататоническим угнетением. Так как дело шло о легком психозе интроверсии, то нечего было удивляться наличности многочисленных истерических черт. В начале аналитического лечения, рассказывая об одном очень болезненном обстоятельстве, она впала в состояние истерического полуобморока, в течение которого проявила все признаки полового возбуждения. (Все указывало на то, что во время этого состояния она изъяла из сознания мое присутствие, по весьма понятным причинам.) Возбуждение перешло в мастурбацию (frictio fomorum)».

Разъяснение. Можно не сомневаться, что Юнг прибег здесь к гипнозу, которым он широко пользовался, особенно, вначале своей психотерапевтической практики. Однако говорить об этом он не мог, поскольку экспериментирование в сексуальной сфере над пациентками, когда они находятся в гипнотическом сне, вызывало резкое осуждение медиков и негодование в обществе. Еще во времена Месмера врачи-гипнологи часто склоняли своих пациенток заниматься с ними оральным сексом. Месмеризм или магнетизм пользовался дурной славой в Европе и преследовался в медицинских кругах. Однако по прошествию нескольких десятилетий, когда в европейской науке проснулся жгучий интерес к психологии и проблемам работы сознания, месмеризм вновь возродился, но уже под другим названием — гипноз. Скандалы на сексуальной почве вспыхнули с новой силой.

Психоанализ — это лечение любовью, когда сексуальные отношения между врачом и пациентом сделались нормой. Претензии этического характера со стороны традиционных медиков психоаналитиками отвергались на том зыбком основании, что курс лечения протекает при бодрствующем сознании пациентки, при ее добровольном согласии и заключении договора с ее родственников. Врачи-психоаналитики обычно сильно возмущаются, когда их подозревают в сексуальных злоупотреблениях. Они готовы пойти на любую фальсификацию фактов, лишь бы отвести от себя подозрение. Между тем эта этическая проблема всегда была и остается по сей день актуальной, так как сладострастного человека, работающего в интимной обстановке, никакими моральными кодексами не остановишь. Злоупотребления были, есть и будут до тех пор, пока существует безнравственная методика психоанализ или его модификаций. Нижеследующий текст ясно говорит нам, что Сабина находилась в состоянии гипноза, а не обморока.

«Этот акт [мастурбация] сопровождался странным жестом: она делала указательным, пальцем, левой руки на левом виске очень энергичные кругообразные движения, как если бы она хотела просверлить там отверстие. После этого наступило "полное забвение" происшедшего и ничего нельзя было узнать о странном жесте рукою. Хотя в этом действии легко можно было признать перенесенное на висок ковыряние во рту, в носу и в ушах, которое, являясь прелюдией к онанизму, относится к области ludus sexualis раннего детства, к упражнению, подготовляющему деятельность пола, однако это действие по впечатлению своему казалось мне все-таки более знаменательным: почему именно, это в начале мне не было еще ясно.

Много недель спустя я имел возможность говорить с матерью пациентки [добавлю: мать Сабины, которая, между прочим, имела медицинское образование, находилась в переписке с лечащим врачом]. От нее я узнал, что пациентка уже ребенком отличалась большими странностями. Будучи двух лет она обнаруживала склонность, сидя спиною к открытой двери шкафа, целыми часами захлопывать дверь, ударяя в нее ритмически головою, чем она доводила всех окружающих до отчаяния. Немного спустя, вместо того чтобы играть как другие дети, она стала сверлить пальцем в штукатурке стены дома отверстие. Она производила это при помощи небольших вращающих и скоблящих движений и занималась этой работой целыми часами. Для родителей она продолжала оставаться полною загадкой.

С четырех лет она начала онанировать. Ясно, что в этом раннем инфантильном действии следует видеть преддверие дальнейших актов. Особенного внимания заслуживает здесь, во-первых, то, что действие производится не на собственном теле, а во-вторых, то, что оно совершается с таким упорством (маленькие крошки, которые при этом выпадали, она клала в рот и ела). Невольно усматриваешь причинную связь между этими двумя моментами и говоришь себе, что это упорство проистекает, вероятно, оттого, что ребенок совершает это действие не на своем теле; сверля в стене, он никогда не достигает того удовлетворения, какое имеет, совершая то же действие онанистически на своем теле.

Несомненно онанистическое сверление пациентки может быть прослежено вплоть до самого раннего детства, предшествующего периоду местной мастурбации. Психологически это время окутано тьмою, ибо индивидуальное воспроизведение вполне отсутствует, также как и у животного. У животного в течение всей жизни преобладает то, что свойственно его породе, отсюда определенность образа жизни, тогда как у человека понемногу начало индивидуальное пробивается через родовой тип. Признавая правильность этого соображения, приходится в особенности удивляться поступкам этого ребенка, совершенным в столь раннем возрасте и потому непонятным в своей кажущейся индивидуальности.

Мы знаем из дальнейшей биографии этого ребенка, что его развитие, которое, как это бывает всегда, неисследимо переплелось с параллельно совершающимися внешними событиями, привело к душевному расстройству, особенно хорошо известному индивидуализмом и оригинальностью своих проявлений, именно к dementia praecox. Своеобразие этой болезни, по-видимому, покоится… на более сильном проявлении фантастического образа мыслей и вообще ранних инфантилизмов. Из этого мышления проистекают многочисленные соприкосновения с мифическим творчеством и все, что мы принимали прежде за оригинальные и совершенно индивидуальные создания, часто оказываются ныне ничем иным, как образованьями весьма близкими продуктам стародавнего времени. Полагаю, что этот критерий приложим ко всем образованьям этой странной болезни, вероятно также и к этому особенному симптому сверления.

Мы видели уже, что онанистическое сверление пациентки относится к раннему детству; это означает, что ныне оно было вызвано из того прошлого и произошло это именно тогда, когда больная после нескольких лет замужества, потеряв своего ребенка, с которым она себя отождествила в своей чрезмерно нежной любви, впала в прежнюю мастурбацию. Когда ребенок умер, то у матери, тогда еще вполне здоровой, выступили симптомы раннего инфантилизма в форме почти нескрываемых приступов мастурбации, связанных с вышеупомянутым сверлением».

Разъяснение. Сообщенный только что факт на первый взгляд не согласуется с биографией Сабины Шпильрейн. Юнг говорит о некой замужней женщине, потерявшей ребенка. Между тем нам доподлинно известно, что Сабина имела трех братьев и горячо любимую сестренку, которая, однако, в шестилетнем возрасте умерла. Сабина нянчилась с ней как с дочкой, очень любила её и сильно переживала её смерть. Трагедия произошла в момент полового созревания Сабины (15 лет), когда ее слабая подростковая психика и без того испытывала сильнейшие напряжения. Юнг, желая скрыть от читателя имя пациентки, сделал ее молодой матерью, лишившейся своего дитя. Но, по существу, он не слишком исказил реальную ситуацию, напротив, последние слова лишний раз убеждают нас, что перед нами Сабина Шпильрейн.

Аналитик увязал смерть Эмилии — так звали сестру-дочку — с психическим расстройством пациентки, что, видимо, не является большой ошибкой, если учесть переходный возраст и возбудимость ее психики. Но было бы ошибкой полагать, что смерть близкого человека напрямую связана с онанизмом. Очень сомнительно считать, будто ковыряние во рту, носу или ушах, сверление штукатурки или игра ребенка с дверцей шкафа является некой «прелюдией к онанизму». Подобную каузальную корреляцию можно обнаружить в абсурдных рассуждениях Фрейда, однако не станем сейчас по этому поводу втягиваться в дискуссию с психоаналитиками. Я хочу лишь заметить, что Юнг по ходу изложения истории болезни «анонимной» пациентки сообщает нам любопытные сведения о Сабине, почерпнутые им, по-видимому, из бесед или переписки с ее матерью. Продолжим цитировать Юнга с прерванного места.


Сабина, ее мать и сестренка-дочка Эмилия
(фото сделано около 1900 года)

«Было замечено, что первичное сверление обнаружилось в то время, которое предшествовало локализации инфантильной мастурбации на половом органе. Это констатирование потому имеет особенное значение, что сверление тем самым должно быть отличаемо от подобной, но позднейшей привычки, которая проявилась после мастурбации. Позднейшие дурные привычки обычно представляют собою замену уже вытесненной мастурбации или попыток в этом направлении. В качестве такой замены эти привычки (сосание пальцев, жевание ногтей, дерганья, ковыряние в ушах и в носу и т. д.) сохраняются дальше и у взрослых как вполне определенные симптомы вытесненной массы libido.

Как выше было сказано, деятельность libido протекает первоначально в области функции питания, причем в акте сосания пища принимается при помощи ритмического движения со всеми знаками получаемого удовлетворения. С ростом индивида и с развитием его органов libido пролагает себе путь к новым потребностям, к новой деятельности и к новому удовлетворению. Тогда дело идет к тому, чтобы первичную модель ритмической деятельности, порождающую чувство удовольствия и удовлетворения, перенести в область других функций, имея в виду конечную цель, именно сексуальность.

Значительная часть "libido голода" должна быть преобразована в "libido пола". Этот переход совершается не вдруг, в период половой зрелости, как это обычно полагают неспециалисты, а очень постепенно в течение большей части детства. Libido в состоянии лишь с большим трудом и крайне медленно освободить себя от своеобразия функции питания, чтобы войти в своеобразие функций пола. В этой переходной стадии, насколько я об этом могу судить, различимы две эпохи: эпоха сосания пальцев и эпоха передвинутой ритмической деятельности. Сосание пальцев относится по своему характеру еще совершенно в районе питательной функции, но имеет перед ним то преимущество, что в собственном смысле функция питания уже отсутствует и налицо только ритмическое действие, конечной целью которого является удовольствие и удовлетворение без принятия пищи. Вспомогательным органом выступает здесь рука. В эпоху переложенной ритмической деятельности роль руки как вспомогательного органа становится еще яснее, обретение удовольствия имеет место уже не в области рта, а в других областях. Возможностей здесь много.

Большею частью предметом интереса libido становятся прежде всего другие отверстия в теле, далее кожа и особенные места последней. Выполняемая здесь деятельность, как то трение, сверление, дерганее и т.п., проходит в известном ритме и служит к порождению чувства удовольствия. После более или менее продолжительного пребывания libido на этих станциях она идет дальше, пока не достигает половой области и не становится там поводом к первым онанистическим попыткам. На своем пути libido уносит с собою немало элементов из функции питания в половую область, чем и объясняются легко эти многочисленные и внутренние соприкосновения между функциями питания и пола. Если после осуществленной оккупации половой области обнаруживается какое-нибудь препятствие к применению той формы libido, которая стоит теперь на очереди, то по известным законам происходит регрессия к ближайшим предшествующим станциям обеих вышеупомянутых эпох» [8, с. 149 – 152].

– VIII –

Юнг излагает здесь модные в его время полукультурологические, полубиологические взгляды, навеянные эволюционной теорией Дарвина и открытым Геккелем законом, который гласит: филогенез повторяет онтогенез. Описание мастурбации, которую он лично наблюдал у Сабины Шпильрейн, предварительно погрузив ее в гипнотический сон, и все вытекающие отсюда соображения относительно метаморфоз libido, в общем, еще не выходят из берегов фрейдистской доктрины. Но потом, аналитик все чаще и чаще обращается к древневосточным трактатам и индусским традициям. Так, например, он цитирует из древневосточного источника: «Атман был так велик, как женщина и мужчина, когда они держат друг друга в объятиях…». Далее Юнг комментирует: «Мы встречаем здесь учение о сотворении мира особенного рода, что требует обратного перевода на язык психологии: вначале было libido неразличимое и двуполое, затем последовало разделение его на две составляющие — мужскую и женскую. …Libido здесь покидает ту деятельность, к которой оно, собственно, призвана в качестве половой функции и совершает регрессию к дополовой ступени».

Как видим, Юнг с помощью древнеиндийской философии постепенно начинает расширять личностное libido до коллективного бессознательного. «Согласно воззрению Упанишад, — продолжает аналитик, — это происходит в целях возникновения человеческого искусства, а отсюда и вообще высшей духовной деятельности». Это уже похоже на фрейдистскую сублимацию, протекающую, однако, на уровне коллективного бессознательного. При этом внимание впечатлительного Юнга продолжает цепляться за наблюдаемую им у Шпильрейн мастурбацию. «Данный ход развития, — пишет он, — не представляет собою для психиатра ничего странного, так как уже давно известным психопатологическим фактом является близость онанизма и чрезмерной деятельности фантазии.

Сексуализация духа путем аутоэротизма столь часто наблюдалась, что излишним было бы приводить примеры. Путь libido шел, следовательно, как мы можем заключить по этим опытным данным, первоначально в том же направлении как и у ребенка, лишь в обратной последовательности: половой акт был вытеснен из собственно ему принадлежащей зоны и переложен в аналогичную зону рта, причем рту было придано значение женского органа, руке же или пальцам фаллическое значение. Таким образом, во вновь оккупированную регрессивно деятельность дополовой ступени привносится сексуальная значимость, которая, конечно, этой ступени прежде частично принадлежала, но имела совершенно иной смысл.

Некоторые функции дополовой ступени обнаруживают длительную целесообразность и потому впоследствии сохраняются в качестве сексуальной функции. Так, например, зона рта продолжает оставаться эротически важной, что означает, что ее оккупация становится долговременной. Что касается рта, то мы знаем, что он обладает сексуальной значимостью и для животных: во время совокупления жеребцы кусают кобыл, также и коты, петухи и т.д. Другое значение рта — аппарат речи. Он служит существенным образом для порождения приманных звуков; эти звуки представляют собою большею частью те звуки царства животных, которые получили наилучшее развитие. Что касается руки, то мы знаем о ее важном значении как органа контректации, например у лягушек. Многообразное эротическое применение руки у обезьян известно.

Когда возникает противление против собственной сексуальности, то запруженная libido скорее всего доводит до чрезмерного функционирования те collateralia, которые способны компенсировать противление; это и происходит с ближайшими функциями, служащими введением к половому акту, то есть с функциями руки и рта. Половой акт, против которого направлено противление, заменяется сходным актом дополовой ступени, идеальным примером которого является сосание пальцев и сверление. Подобно тому, как у обезьян нога выполняет иногда функции руки, так и ребенок не затрудняется часто в выборе предмета сосания и всовывает в рот вместо пальцев руки, большой палец ноги. Этот «жест» встречается и в индусском ритуале, только там большой палец ноги всовывается не в рот, а держится против глаз.

Благодаря половому значению руки и рта этим органам, которые служат на дополовой ступени чувству удовольствия, приписывается способность рождать; эта способность тождественна с тем вышеупомянутым предназначением, имеющим в виду оттого именно внешний предмет, что дело идет там о libido пола или о libido размножения. Если вследствие действительного добывания огня половой характер истраченный на это libido успел выразиться вполне, то зона рта является без адекватной деятельности: рука достигла таким образом своей чисто человеческой цели, совершив первый акт своего искусства.

Рот имеет, как мы видели, еще дальнейшую важную функцию, у которой столько же полового отношения к предмету как и у руки, именно функцию порождения приманных кликов. При распадении аутоэротического кольца — рука-рот — когда фаллическая рука превращается в орудие добывания огня, привлеченная к зоне рта libido ищет пути к другой функции, который и приводит ее совершенно естественно к уже имеющейся функции криков во время течки. Приток libido, впадающий сюда, должен был вызвать обычные последствия: именно повышение деятельности вновь оккупированной функции, т. е. выработку приманных кликов» [8, c. 162 – 163].

– IX –

Акт мастурбации Юнг связывает с добыванием огня и, вообще, сексуальную энергию в психическом ее выражении он практически полностью отождествляет с огненной энергией в ее прямом физическом выражении. Таким образом, от онании Сабины автор проводит жирную черту к либидо вселенского масштаба. «Что должно остаться в тайне, — пишет Юнг, — чего вообще не следует ни видеть, ни делать, некое деяние, сопровождаемое тяжкими наказаниями души и тела, все это, по-видимому, должно быть чем-то вообще запретным, но получившим специально культовое разрешение. После всего того, что выше было сказано о генезисе добывания огня, уже нетрудно более отгадать, что именно является запретным: это есть онания.

Выше я сказал, что то была неудовлетворенность, которая сломала аутоэротическое кольцо перенесенной половой деятельности на собственном теле и открыла таким образом далекие горизонты культуры, но я не упомянул, что это лишь неплотно сомкнутое кольцо перенесенной онанистической деятельности в состоянии замкнуться прочнее, когда сделано другое значительное открытие, именно настоящей онании. Таким путем деятельность переносится на надлежащее место и, смотря по обстоятельствам, обеспечивает на долгое время достаточное удовлетворение; однако сексуальность оказывается обманутой в своих истинных намерениях. Естественное развитие оказывается обойденным, так как напрягшиеся силы, которые могли бы и должны были бы служить культурному росту, отнимаются от последнего, благодаря онании: вместо переложения libido совершается регрессия в половую область, что является прямою противоположностью целесообразному процессу.

Но психологически онания есть изобретение, значения которого отнюдь не следует недооценивать: благодаря ему оказываешься огражденным от судьбы, так как половая потребность уже не в состоянии отдать открывшего онанию на произвол жизни. Благодаря онании имеют в руках волшебное средство: стоит только отдаться воображению и при этом онанировать, как получаешь в свое обладание все плотские утехи и при этом не имеешь надобности суровым трудом и тяжелой борьбой с действительностью отвоевывать себе мир своих желаний. Алладин трет свою лампу и услужливые духи отдают себя в его распоряжение; так изображает сказка тот большой психологический выигрыш, который получается от дешевой регрессии к местному половому самоудовлетворению. Символ Алладина весьма тонко вскрывает двусмысленность магического добывания огня.

Близкую связь порождения огня с мастурбацией доказывает еще один случай… Один слабоумный батрак совершил несколько поджогов. На одном пожаре, виновником которого он был, поведение его показалось подозрительным, потому что он, засунув руки в карманы, стоял у двери одного дома, находившегося напротив пожарища, и с видимым удовольствием наблюдал за огнем. Во время освидетельствования в лечебнице для душевных больных он подробно рассказывал о пожаре и при этом делал подозрительные движения рукою, находившейся в кармане брюк. Немедленно произведенное телесное освидетельствование показало, что он онанировал. Впоследствии он признался, что онанировал всякий раз, когда наслаждался зрелищем огня, вызванного его поджогом» [8, с. 169 – 170].

Позднее в примечании 14 к главе 3 «Переложение libido, как возможный источник первобытных человеческих изобретений», откуда взяты все вышеприведенные цитаты, автор вновь вспоминает Сабину Шпильрейн, но уже не как «первый учебный случай» (термин, используемый Юнгом в письме к Фрейду), а в ее новом качестве, врача-психотерапевта. В Цюрихском университете, куда она поступила сразу же по завершению лечения в 1905 году, под руководством Юнга она исследовала несколько случаев заболевания шизофренией (dementia praecox). В 1911 году результаты многолетних исследований были оформлены в виде ее единолично написанной диссертации, хотя, понятно, что высказанные там идеи во многом были сформулированы ее руководителем.


Склонившаяся над книгой Сабина в кругу всех членов семьи —
отца, матери и трех братьев: Исаака, Яна и Эмиля Шпильрейна
(фото сделано в период ее учебы в университете)

Юнг заинтересовался идеями Фрейда еще в 1902 году, вскоре после выхода книги «Толкование сновидений». Сабина была той первой пациенткой, которая предназначалась для проверки действенности нового способа лечения, предложенного венским коллегой. На первом международном конгрессе, проходившем в сентябре 1907 году в Амстердаме, Юнг доложил об успешном проведении эксперимента по лечению пациентки из России по фрейдовскому методу. Впрочем, его первое публичное выступление по психоаналитической теме было провальным. Докладчик подвергся обструкции со стороны традиционных психиатров. Эткинд поясняет: «Один из присутствовавших авторитетов заявил, что метод Фрейда нельзя принимать всерьез, поскольку каждое слово им трактуется в сексуальном смысле, а это крайне вредно для пациентов; сам он просто запрещает своим пациентам упоминать что-либо относящееся к сексу… Что же касается Юнга, — продолжает Эткинд, — то он превысил регламент и отказался подчиниться председателю, требовавшего закончить доклад. Когда же его вынудили сойти с трибуны, он с возмущением покинул зал» [20, с. 165].

Эткинд не сообщает нам имя «авторитета», но Джонс сделал это. Более того, он посвятил двадцатую главу оппозиции, беспощадно критикующей психоаналитическую доктрину, базирующуюся на сексе. «Юнгу явно требовалась любая поддержка перед таким тяжелым испытанием, — писал Джонс. — Ашаффенбург повторил свое предыдущее авторитетное заявление о ненадежности метода Фрейда, так как каждое слово в нем интерпретируется в сексуальном смысле. Это является не только очень болезненным, но часто также непосредственно вредным для пациента. Затем, ударяя себя в грудь с чувством собственной правоты, он клятвенно заверил, что запрещает своим пациентам даже упоминать какую-либо сексуальную тему… Юнг сказал в своем выступлении, что он нашел утверждения Фрейда правильными во всех случаях истерии, которые он изучил, и заметил, что эта тема символизма, уже знакомая поэтам и сочинителям мифов, является новой для психиатров.

На следующий день нападки на психоанализ продолжил Конрад Альт. Он сказал, что, помимо методов Фрейда, всегда было известно, что сексуальная травма влияет на развитие истерии. "Многие истерики очень тяжело страдали от предрассудков своих родственников, считающих, что истерия может возникать лишь на сексуальной почве. Для нас, немецких неврологов, потребовалось приложить колоссальные усилия, чтобы разрушить этот широко распространенный предрассудок. Теперь, если мнение Фрейда относительно развития истерии будет признано в какой-то степени обоснованным, бедных истериков снова станут осуждать, как и раньше. Такой шаг назад принесет величайший вред". Среди бурной овации он пообещал, что никогда ни одному его пациенту не будет позволено лечиться у кого-либо из последователей Фрейда, с их бессознательной деградацией в полнейшую непристойность» [19, с. 251].

За выступлением Юнга, защищающего психоанализ, внимательно следил Фрейд. Джонс перед только что процитированным отрывком написал: «Фрейда пригласили принять участие в этом симпозиуме, но он решительно отказался. Он писал на этот счет Юнгу: "Они явно ожидали услышать мою словесную дуэль с Жане, но я ненавижу гладиаторские бои перед лицом титулованной толпы и едва ли соглашусь с решением равнодушной публики, высказывающей мнение по поводу моих познаний". Тем не менее позднее он ощущал некоторые дурные предчувствия при мысли о том, что наслаждается приятным отдыхом в то время, как кто-то другой ведет борьбу от его имени. Так что как раз перед началом конгресса он написал Юнгу ободряющее письмо:

"Я не знаю, ждет ли Вас успех или неудача, но мне хотелось бы быть с Вами именно теперь, наслаждаясь чувством, что я больше не одинок. Если Вам нужна моя поддержка, я могу рассказать о долгих годах почетного, но болезненного одиночества, которое началось для меня с тех пор, как я впервые мельком взглянул на этот новый мир; о потере интереса и понимания со стороны моих ближайших друзей; о тех тревожных моментах, когда я сам считал, что ошибаюсь, и пытался понять, как можно следовать такими нехожеными тропами и, несмотря на это, содержать свою семью; о постепенном усилении моего убеждения, которое цеплялось за "Толкование сновидений" как за скалу во время бури; и о той спокойной уверенности, которой я, наконец, достиг и которая дала мне силы ждать, пока не откликнется голос извне. Им оказался Ваш голос!"»

Похоже, Сабина Шпильрейн превратилась в пропагандистское оружие в руках Юнга, который бросился с ним в бой против врагов фрейдизма. В первое десятилетие XIX века он безгранично верил в силу психоанализа и перед лицом общего врага даже не помышлял о критике Фрейда. Очевидно также, что из этих же пропагандистских соображений аттестационная работа бывшей пациентки, которая не только быстро и без осложнений вылечилась сама, но и готовилась лечить других, была опубликована в престижном научном журнале «Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», находившемся, впрочем, под редакторским контролем научного руководителя Шпильрейн. На эту работу, которая называлась «О психологическом содержании одного случая шизофрении», Юнг многократно ссылается в своей книге «Либидо, его метаморфозы и символы», так как сам вложил немало труда.

– X –

В связи с интересующей нас темой, Юнг написал: «Больная г-жи Шпильрейн (Jahrb. III, S. 371) приводит в несомненную связь огонь и рождение; она говорит об этом следующее: «Железом пользуются в целях просверливания земли, в целях добывания огня. — В Литургии Митры в воззвании огненного бога говорится: ты, который дуновением духа запер огненные замки неба — отвори мне. — Больная продолжает: "С помощью железа можно из камня создать холодных людей". Просверливание почвы имеет у больной значение оплодотворения и рождения. Страницей далее она говорит: "Раскаленным железом можно просверлить гору. Железо раскаляется, если им сверлить камень"» [8, с. 172].

Проводя аналогию между сексуальностью и огненностью, меду мастурбацией и добыванием огня, Юнг, в отличие от Фрейда, больше обращается к восточной мифологии, чем к западной. При этом швейцарский аналитик на начальном этапе своего творчества постоянно сопоставляет восточные и западные философские мотивы, примерясь, какие из них более точно выражают его мироощущение. Это особенно хорошо видно на примере примечания 29. «Иранское наименование огня, — замечает Юнг, — мужское слово. Индусское — желание мужей. Огонь имеет значение логоса (ср.: гл. VII, объяснение Зигфрида). Об Agni — огне — Макс Мюллер говорит в своем введении в "Сравнительную науку о религии"; "Обычным представлением индусов было рассматривать огонь на алтаре одновременно и как субъект и как объект. Огонь сжигал жертву и был, таким образом, как бы жрецом. Огонь возносил жертву к богам и был, следовательно, посредником между людьми и богами. В то же время огонь сам представлял собою нечто божественное, был богом и, когда надо было оказать почести этому богу, огонь являлся как бы объектом жертвоприношения.

Соприкосновение этого, хода мыслей с христианским символом очевидно. Ту же мысль высказывает Krishna. По немецкому переводу Garbe это место гласит следующим образом: "IV, 24. Браман ест приношение, Браман ест жертва, Браман пребывает в жертвенном огне, от Брамана жертвуется и в Браман войдет тот, который погружается в Браман во время жертвоприношения".

Мудрая Диотима (Пир Платона, гл. 23) видит, что стоит за этим символизмом огня. Она поучает Сократа, что Эрос есть "существо, среднее между смертными и бессмертными": Эрос — "великий демон, дорогой Сократ", говорит она, "ибо все демоническое и является посредствующим звеном между богом и человеком"; задача Эроса быть "толмачом и послом людей у богов и богов у людей; людям это надо для молитв и жертвоприношений, богам — для их приказов и вознаграждений за жертву; Эрос заполняет, таким образом, бездну между теми и другими, так что благодаря его посредничеству вселенная связывается сама с собой". Эрос — сын Нужды, зачатый от Пороса, опьяненного нектаром.

Диотима дает превосходное описание Эроса: "Он мужественен, смел и настойчив, мощный охотник (стрелок из лука, ср. дальше) и неутомимый строитель козней, который постоянно стремится к мудрости, могучий волшебник, отравитель и софист; и уродился он ни в бессмертного, ни в смертного, а в тот же самый день то расцветает и преуспевает, когда достигает полноты в желанном, то умирает вовсе; но всегда он пробуждается вновь к жизни благодаря природе своего отца (возрождение); приобретенное, однако, стекает с него опять прочь"» [8, с. 174]. В примечании 34 Юнг снова сравнивает: «Эта сторона Agni указывает на Диониса, миф о котором имеет параллельные места как к христианской, так и к индусской мифологии» [8, с. 175]. (Добавлением к рассказу об Эросе может служить статья [31]).

Таким образом, раскол между Фрейдом и Юнгом имел множество измерений, в том числе, и по мифологической линии. Австриец берет себе в помощники эллинов, швейцарец — индусов. В духе индийской философии Юнг придает огню одушевленную психологическую энергию, сконцентрированную в понятии libido, чего нет в греческой мифологии. Огонь у греков выступал лишь как физическая субстанция (Прометей, конечно, не в счет, поскольку он не субстрат). С пылающим в нашей душе пожаром любви трудно справиться — это Юнг понимает и, кажется, готов оправдать тех, кто прибегает к мастурбации. В примечании 44 он пишет: «Справедливость требует принять во внимание то обстоятельство, что значительно обострившиеся благодаря нашей морали условия жизни являются столь трудными, что для многих людей просто практически невозможно добиться того, в чем ни одному человеку не следовало бы отказывать, именно осуществление любовного желания. Под давлением этой жестокой доместикации человек вынужден прибегать к онании, раз он обладает более или менее активной сексуальностью. Известно, что как раз наиболее полезные и лучшие люди обязаны своими достоинствами сильной libido. Энергичная libldo требует временами кое-чего сверх простой христианской любви к ближнему» [8, с. 175].

3. Любовь

– XI –

В предыдущем разделе мы видели, как Сабина Шпильрейн послужила толчком к длинным рассуждениям на тему мастурбации, когда в уме Юнга произошла культурологическое соединение этого физиологического явления, наблюдающегося у большинства видов приматов, с индусскими ритуалами, мифическими сюжетами вокруг ведического божества в форме Agni, с добыванием огня путем поглаживания (лампа Алладина) или трения одного предмета о другой. Когда правая рука Сабины была занята мастурбацией, ее левая рука могла совершать круговые движения в области левого виска автоматически, подобно тому, как барабанщик, отбивая такт рукой по барабану, механически притоптывает ногой по полу. У Юнга в действительности не было никаких эмпирических данных для столь далеко идущих выводов. Бессознательные (в смысле рефлекторные) движения Сабины, находившейся в гипнотическом сне, послужили всего лишь спусковым крючком для обдумывания посторонней темы, оказавшейся совершенно в спекулятивной плоскости. Похожую незаконную экстраполяцию он развил и в отношении изначально ложной теории переноса. Как и Фрейд, Юнг черпал исходный материал для нее из личной жизни, предварительно подвергнув его цензуре, то есть изъятию из имеющегося в наличии эмпирического массива всех компрометирующих врача моментов. Оставшиеся куски жизненного опыта он уложил в искусственную последовательность, ведущую к неизменному мистическому образу в виде божества.

Юнг страшно боялся, что его интимные отношения с Сабиной будут известны коллегам, поэтому он, как и Фрейд в отношении Берты Паппенхейм, тщательно шифровал тексты своих сочинений. Имена «Ирма» и «Анна О.» помимо элементарной этической составляющей, вызванной обязательством неразглашения имени больной, вводились еще из соображений конспирации личности врача. Фрейд изменял не только имя пациентки, но и названия географических мест и симптомы заболеваний. Кодированию реальных событий способствовала, конечно, литературно-художественная техника их изложения через сновидения с использованием искусственных приемов под названием «покрывающие воспоминания», «сгущение», «смещение», «инвертирование» и т.д. Эти свои фантазии он преподносил окружавшим его дилетантам как теоретические результаты, добытые им в процессе опытных исследований глубинной психологии.

Похожими уловками пользовался и Юнг. Но если знать натуру швейцарского аналитика, его манеру рассуждать на отвлеченные темы, то можно глубже понять не только его теоретические построения, но и установить неизвестные факты жизни Сабины Шпильрейн. Я потому и привожу большие фрагменты юнговских сочинений, что помимо теоретических воззрений в них сообщается бесценная информация, которой не найти в недавно обнаруженных письмах и дневнике российской любовницы второго после Фрейда мистификатора, трудившегося, как и первый, на ниве психотерапии. Дневник Шпильрейн и письма, которыми она обменивалась с Юнгом и Фрейдом, вместе с сочинениями теоретического плана дают возможность окинуть единым взором огромный монолит, названный здесь «коллективным бессознательным Шпильрейн, Юнга и Фрейда».

Из юнговских работ, а также из его опубликованных писем к Фрейду (1906 – 1914) мы узнаем, преимущественно, одну строну этого монолита, а именно ту, которая характеризуется словами: «Сабина любила Юнга» (в переносе или без него — это, в принципе, неважно). Женевская находка проливает яркий свет на невидимую до 1977 года сторону их отношений, которая характеризуется противоположными словами: «Юнг был тоже страстно влюблен в Сабину». Анализу обратного течения сексуальной энергии от Юнга к Сабине (на птичьем языке психоаналитиков оно называется «контрпереносом») были посвящены несколько статей, в которых их авторы подвергли Юнга суровой критике за бесчестное ведение игры. Видите ли, Фрейду он писал о «перенесенной» любви пациентки с отца на врача, укоряли они его, а сам лекарь чуть ли не с первых дней лишился рассудка от обуреваемого им бесконтрольного сексуального влечения к своей юной пациентке.

Впрочем, его понять можно, если иметь в виду склонность Сабины к мастурбации и умение швейцарского аналитика гипнотизировать своих пациенток. Наблюдая эротические сцены, самый рассудительный аналитик, не говоря уже об импульсивном, быстро воспламеняющемся Юнге, может потерять голову и позабыть о своем врачебном долге. Примерно так рассуждал Каротенуто (Carotenuto) в своей книге «Секретная симметрия. Сабина Шпильрейн между Фрейдом и Юнгом», где написал: «Малышка Сабина... держала себя так, что Юнг поневоле поступил невероятно гнусно и совершенно вульгарно» [21]. «Чего ради поднимать шум вокруг сладкой парочки Сабина — Юнг, если пациентку врач всё-таки вылечил?» Примерно так рассуждал Беттельхайм (Bettelheim) в статье «Скандал в психосемье». Он написал: «Вероятно, можно допустить, что Шпильрейн была вылечена тем, что она пережила в отношениях с Юнгом. Если это так, тогда прегрешения Юнга, который, благодаря манере поведения Сабины Шпильрейн, оказался втянутым в любовные отношения, были инструментом исцеления — какое бы имя мы не давали проступку и установке врача: лечение, совращение, перенос, любовь, взаимное фантазирование» [9].

Не будем пока вдаваться в детальный анализ чужих оценок интересующих нас событий, прежде нам надо самим хорошенько понять характер и интенсивность любовных отношений, вспыхнувших между Сабиной и Юнгом. С этой целью я приведу письмо Сабины, адресованное матери. Оно вполне доверительное, однако не может дать полной картины взаимной любви, поскольку мать есть мать и ей не расскажешь интимные подробности, какие бывают между мужчиной и женщиной. Тем не менее данное письмо несет бесценную информацию для понимания жизненной ситуации, в которой оказалась наша героиня. К 1908 году, когда было написано письмо, чувства обоих достаточно созрели, чтобы можно было говорить о расторжении брака супругов Юнгов. Но мы не станем сейчас обсуждать ни эту, ни смежные темы, а просто приведем фрагменты письма, из которых видно, что врач, с точки зрения психического состояний, был ненамного здоровей своей пациентки.

– XII –

«Дорогая мамочка, — обращается Сабина, — я вообще не способна что-либо написать, так как невозможно рассказать в письме о важных вещах. Мне нужно сказать тебе очень много. К несчастью, Цюрих слишком далек от Ростова. Я не могу послать тебе его [Юнга] письма, это слишком рискованно, а рассказывать всё было бы слишком долго и утомительно. Насколько чудесной бы могла оказаться возможность принять твёрдое решение; а вместо этого я всё время провожу в раздумьях, хотя смысла в этом никакого нет…

Совсем недавно Юнг завершил писать статью "Роль отца в судьбе индивида", вызвавшую огромный переполох. В статье Юнг показывает, что выбор будущего объекта [любви] определяется первыми взаимоотношениями ребёнка со своими родителями. То, что я его люблю, также верно, как и его любовь ко мне. Для меня он отец, а я для него мать, или говоря точнее, женщина, ставшая первым объектом, заместившим мать [мать Юнга заболела истерией, когда ему было два года]; он настолько сильно привязался к [эрзац] женщине, что даже в её отсутствии продолжал её чётко видеть в галлюцинациях, etc., etc.

Не знаю, почему он влюбился в свою жену… Допустим, что его жена не удовлетворяет его полностью, тогда он влюбляется в меня, в истеричку; а я влюбляюсь в психопата, нужно ли мне пояснять это тебе? Я никогда не принимала своего отца за нормального человека. Его безумная страсть к "самоанализу" в такой же сильной степени проявляется и у Юнга, для которого его научная деятельность является самым важным делом в жизни...

Неровный взрывной характер вместе с необычайно высокоразвитой чувствительностью, потребность в страдании и эмпатии "ad magnum" [выступающие в чрезмерной мере]. Ты можешь делать с ним всё, что хочешь — и что хочешь от него получить, затрачивая только любовь и нежность. Дважды подряд в моём присутствии эмоции столь сильно завладевали им, что по его лицу начинали струиться слёзы. Если бы ты могла укрыться в соседнем помещении и слышать, как он заботится обо мне и моей судьбе, то ты бы и сама разразилась слезами. А затем он начинает бесконечно упрекать себя за испытываемые им чувства, например, говорит, что я являюсь для него чем-то святым, что он готов извиняться передо мной, etc.

Я не могу назвать тебе в точности его слова, так как они немножко сентиментальны, но ты явно сможешь их себе хорошо представить. Вспомни хотя бы то, как любимый папа точно такими же словами извинялся перед тобой! Мне неприятно упоминать обо всех упрёках, адресованных им в свой адрес, так как в этом повинны или оба мы, или же никто.

Подумай и о том, как много пациенток уже видели его и, несомненно, в него влюблялись, и, тем не менее, ему удавалось вести себя только как врач, так как он их не любил! Но ты знаешь и о том, как отчаянно он сражается со своими чувствами! Что тут можно поделать? Многие ночи ему пришлось страдать из-за мыслей обо мне. Мы даже искали способ расстаться. И, тем не менее, подобного рода попытки нам пришлось отбросить как несостоятельные, так как мы оба живём в одном городе, в Цюрихе… Он чувствует себя ответственным за мою судьбу, и даже разрыдался, когда стал говорить об этом… Он не желает стоять на моём пути к счастью… и у него есть достаточно веские причины тревожиться за моё будущее (в случае нашей разлуки).

Наша беседа об этом состоялась примерно две недели назад, оба мы почувствовали себя после неё совершенно разбитыми, неспособными сказать ни слова и etc. Диалогу сердец пришёл конец. Ducunt volentem Dei, nolentem trahunt. Мы неподвижно застыли, нас охватывала нежнейшая поэзия… А завтра будь хоть что, темнота и холод! Я желаю сегодня открывать моё сердце солнцу! Я хочу быть счастливым! Хочу быть молодым! Хочу быть счастливым, это именно то, чего я действительно хочу! [Последние четыре предложения написаны от мужского лица, словно бы Шпильрейн изображает настроение Юнга; может быть, она забыла поставить кавычки].

А потом я получила открытку и письмо о том, что не стоит печалиться. В последнюю пятницу он вновь посетил меня. И опять поэзия, и как всегда я опять буду прощать ему в течение всей моей жизни любые его коварные планы: он не спал ночь, был изнурён; и более не мог защищаться.

Но одновременно я должна сказать: когда-либо он тоже простит мне всё плохое, что причинила я ему! Различие между нами лишь в том, что я знаю, что для него научная деятельность является самым важным делом в жизни, ради неё он может вынести всё… Для меня вопрос стоит только так: как мой интеллект относится ко всей этой истории, а проблема заключается в том, что интеллект не знает, как он должен к этому отнестись.

Для меня остаётся вопросом, должна ли я всем своим существом предаться мощному водовороту жизни, радуясь сиянию солнца или же, когда накрывает мрачное настроение, направить свои чувства на ребёнка или науку, то есть, на научную активность, которую я так люблю? Во-первых, кто может знать, чем завершится эта история. "Неисповедимы пути Господни". В любом случае, сегодняшняя молодёжь видит эти вещи по-иному, и вполне вероятно, что я влюблюсь заново, причём успешно, то есть найду для себя супруга.

Только, пожалуйста, не забывай, что такое может быть лишь в очень отдалённом будущем, так что об этом пока не стоит беспокоиться. А до этого мы будем пребывать на уровне поэзии, которая, конечно же, не представляет опасностей, на этом уровне мы будем долго оставаться, возможно, это продлится до тех пор, пока я и сама не стану врачом, если не изменятся обстоятельства.

Я пишу только тебе, так как без твоего материнского благословения я не могу быть счастлива, то есть, без твоего одобрения моих намерений. А, кроме того, только ты и можешь радоваться, когда со мною всё хорошо. А что будет потом? В самом лучшем случае мы никогда не сможем сказать, что случится позднее, где нас поджидает счастье.

Совсем недавний пример. Одна из юнговских пациенток отправилась путешествовать по горам, чтобы преодолеть свою любовь к нему, и переспала с одним из молодых мужчин. Она забеременела, а мужчина, который её соблазнил, оказался необычайно ограниченной персоной, сразу же оставил женщину. Та больше не могла выносить его и в отчаянии хотела покончить с собой. Она бы это и сделала, если бы Юнг в очередной раз не спас её…» [11].

– XIII –

По «Отчету о состоянии фройляйн Шпильрейн» от 25 сентября 1905 года, процитированного нами в п. V, мы уже знаем, что Юнг писал Фрейду (правда, он так и не получил этот отчет) об односторонней любви: «В ходе лечения пациентку угораздило влюбиться в меня. Она постоянно потчует мать ужасными небылицами об этой любви…». Отсюда я делаю вывод, что письма, подобные только что процитированному, возможно, отсылались матери уже 1905 году. Обман Юнга состоял в том, что, говоря об односторонней любви Сабины к нему, он лгал не только Фрейду, но и всему ученому сообществу. Он описал эту взаимную любовь в книге «Отношения между Я и бессознательным» как перенос любви Сабины к ее отцу на безразличного к этой любви Юнга.

Названная книга наряду с книгой «Либидо, его метаморфозы и символы» является важнейшим источником для изучения взглядов Юнга. Не станем знакомство с его мировоззрением откладывать в долгий ящик. Приведем из первой главы, которая озаглавлена «Личное и коллективное бессознательное», соответствующий фрагмент. В нем автор подводит читателя к понятию коллективного бессознательного с другой стороны, не связанной с мастурбацией. Говоря, что за фрейдовским бессознательным, носящем исключительно личностный характер, имеется нечто, выходящее за пределы личностного, Юнг это трансцендентное нечто выводит из переноса (перенесения или трансфера), осуществленного якобы Сабиной на своего целителя, то есть автора следующих строк.

«В поисках примера, иллюстрирующего сказанное, — пишет Юнг, — я особенно живо вспоминаю пациентку, страдавшую не слишком тяжелым [иногда он говорит тяжелым, иногда легким] истерическим неврозом, каковой, как выражались еще в начале этого столетия, коренился главным образом в "отцовском комплексе". Под этим комплексом подразумевается тот факт, что своеобразное отношение пациентки к отцу стало помехой на пути. Она очень хорошо относилась к своему (теперь уже умершему [вставлено после 1938 года]) отцу. Это было главным образом эмоциональное отношение. В таком случае чаще всего развивается интеллектуальная функция, которая в этих условиях такова, что со временем становится мостом, связывающим человека с миром.

Моя пациентка как раз решила заняться изучением философии. Энергичный познавательный напор стал тем мотивом, который побудил ее выйти из состояния эмоциональной привязанности к отцу. Эта операция может оказаться успешной лишь в том случае, если на новой ступени, созданной с помощью интеллекта, заработает чувство, например, такое, что реализуется эквивалентное прежнему эмоциональное отношение к какому-нибудь подходящему мужчине. В данном случае такого перенесения, однако, не произошло из-за того, что чувство застыло в неустойчивом равновесии между отцом и одним не очень-то подходящим мужчиной. Это, естественно, стало помехой на пути вперед, вследствие чего возник столь характерный для невроза разлад с самим собой».

Возможно, под «не очень-то подходящим мужчиной» Юнг имеет в виду преподавателя истории, в которого Сабина влюбилась. Вот отрывок из ее дневника: «У меня появился "ангел-хранитель"... в пятом классе гимназии. Учитель истории. Христианин... Он сразу произвел на меня глубокое впечатление. На первом же уроке меня поразил его ум, покорили мятежность и печаль в его темных глазах. Именно оттого, что я старалась сохранять особую серьезность в его присутствии, мне не удавалось совладать с собой, и я разражалась судорожным смехом при виде его странных ужимок... Потом... я увлеклась этим мужчиной, который раскрыл мне доселе неизвестную область чувств, чьи пределы стремительно расширялись. Я мечтала чем-нибудь пожертвовать ради него, пострадать за него. Моя подруга, еврейка, тоже души не чаяла в этом учителе. Ее тоже восхищал его ум. Мы вместе читали книги по истории и культурологии... и он поставил нам самый высокий балл — 5... потом я к нему охладела» [10].

Но продолжим цитировать Юнга; далее он пишет: «В процессе аналитического лечения пациентка переносит отцовский образ на врача и тем самым в некотором смысле делает его отцом, а поскольку он, однако, отцом все же не является, — эквивалентом мужчины, который оказался для нее недостижим. Так врач становится в некотором смысле отцом и возлюбленным — иными словами, объектом конфликта. Противоположности в нем объединяются, отчего он являет собой как бы идеальное разрешение конфликта. Тем самым врач, сам того не желая, становится объектом той почти непостижимой для постороннего завышенной оценки пациента, которая делает из него Спасителя и Бога.

Эта метафора совсем не так смешна, как может показаться. В самом деле, это уже слишком — быть одновременно отцом и возлюбленным. Никому не под силу долго выдержать такое именно потому, что это уже слишком. Фактически надо быть, по меньшей мере, полубогом, чтобы все время безупречно играть эту роль; надо уметь всегда быть дающей стороной. Пациенту, находящемуся в состоянии перенесения, это временное разрешение поначалу кажется идеальным. Но через какое-то время это состояние переходит в стагнацию, что столь же плохо, как и невротический конфликт. В действительности на пути к настоящему разрешению еще вообще ничего не произошло. Конфликт просто-напросто перенесен. Тем не менее удачное перенесение — по крайней мере на время — может заставить исчезнуть весь невроз, и потому оно очень верно было признано Фрейдом исцеляющей силой первой величины, но одновременно и просто временным состоянием, которое хотя и сулит возможность исцеления, но само исцелением ни в коей мере не является.

Такое несколько детализированное разъяснение кажется мне необходимым для понимания моего примера: моя пациентка оказалась именно в состоянии перенесения и уже достигла верхней границы, где замирание становится неприятным. И вот возник вопрос: что дальше? Я, естественно, основательнейшим образом превратился в спасителя, и мысль пациентки о том, что она должна от меня отказаться, была для нее, разумеется, не только крайне неприятна, но и просто ужасна. Так называемый "здравый человеческий рассудок" в этих ситуациях обыкновенно вытаскивает на свет божий весь свой репертуар, начиная от "тебе просто надо", "следовало", "ты же не можешь" и т. д.

Поскольку здравый человеческий рассудок, к счастью, явление не слишком редкое и не слишком бесполезное (я знаю: есть и пессимисты), то именно в этом состоянии перенесения, усиленном хорошим самочувствием, какой-нибудь разумный мотив может вызвать столько энтузиазма, что мощным волевым усилием человек решается даже на болезненную жертву. Если это выходит удачно (а такое действительно иногда выходит удачно), жертва приносит блаженный плод, так что бывший пациент одним прыжком оказывается в состоянии фактического исцеления. Врач обыкновенно настолько этому рад, что теоретические трудности в объяснении этого маленького чуда остаются, как правило, без внимания.

Если же такой прыжок не получается — а у моей пациентки он не получился, — то приходится вплотную столкнуться с проблемой снятия перенесения. Здесь «психоаналитическая» теория попадает в кромешный мрак. Кажется, что в таком случае ставка делается на темную веру в судьбу: дело должно как-то уладиться, например "само собой пройдет, когда у пациентки выйдут все деньги", как мне однажды заявил один несколько циничный коллега. Это могут быть и неумолимые требования жизни, которые каким-то образом делают невозможной стагнацию перенесения, требования, которые заставляют пойти на ту жертву, что принесена не по доброй воле, иногда с более или менее полным рецидивом. (Вот уж описания таких случаев не стоит искать в книгах, содержащих хвалебные песнопения психоанализу!)

Разумеется, есть и безнадежные случаи, когда помощь просто бесполезна; но есть и такие случаи, когда дело не застревает на мертвой точке, когда не надо с болью и, так сказать, с оторванной ногой выдираться из перенесения. Я сказал себе — как раз в случае с моей пациенткой,— что должен быть приемлемый, ясный путь, который выводил бы человека даже из такого опыта в полной сохранности и осознанности. Хотя у моей пациентки уж давно "вышли" деньги (если они у нее вообще когда-нибудь были), мне любопытно было узнать, какие же пути выберет природа, чтобы добиться удовлетворительного разрешения стагнации перенесения. Так как я никогда не мнил о себе, будто обладаю тем здравым человеческим рассудком, который в любой запутанной ситуации точно знает, что надо делать, и так как моя пациентка знала об этом не больше меня, я предложил ей, по крайней мере, отслеживать те движения, которые исходят из психической сферы, лишенной нашего всезнайства и нашей преднамеренности. Это оказались в первую очередь сновидения» [14, с. 180 – 184].

– XIV –

Далее идет пересказ сновидения Сабины об ее отце и ветре. Мы отложим его разбор, а сейчас процитируем еще небольшой фрагмент, относящийся к проблеме «переноса» сабиновской любви на личность Юнга. В четвертой главе «Попытки высвобождения индивидуальности из коллективной психики» он пишет: «Если же врач, как в приведенном выше примере, превозносится до степени отца-возлюбленного, а значит, рискует быть затопленным половодьем притязаний, то он вынужден искать пути и средства, как отразить эту атаку, чтобы, с одной стороны, самому не оказаться втянутым в водоворот, а с другой — чтобы не пострадал пациент. Ведь насильственное прерывание перенесения может провоцировать полные рецидивы и нечто еще более скверное, почему к этой проблеме и нужно подходить с очень большим тактом и осторожностью. Другой возможностью является надежда на то, что "со временем" "безумие" пройдет само собой. Со временем, конечно, все как-нибудь проходит, но такое время может длиться весьма долго, и затруднение может стать невыносимым для обеих сторон, так что от вспомогательного фактора "время" в таком случае лучше отказаться сразу же.

Гораздо более эффективный инструмент для "подавления" перенесения представляет на первый взгляд фрейдовская теория неврозов. Зависимость пациента объясняется здесь как инфантильно-сексуальное притязание, занимающее место разумного отношения к сексуальности. Такого же рода преимущество предоставляет теория Адлера, объясняющая перенесение как инфантильное намерение, направленное на власть, и как "тенденцию безопасности". Обе теории так хорошо подходят к невротической ментальное, что любой случай невроза можно объяснить одновременно обеими теориями. Этот, собственно говоря, весьма примечательный факт, который должен быть подтвержден любым непредвзятым человеком, может основываться лишь на том обстоятельстве, что фрейдовская "инфантильная эротика" и адлеровская "тенденция власти" суть одно и то же, совершенно невзирая на спор между этими школами. Это просто фрагмент непокоренной и, главное, не поддающейся покорению изначальной природы инстинкта, которая проявляется в феномене перенесения. Архаические формы фантазии, постепенно достигающие поверхности сознания, суть не что иное, как другое доказательство того же факта.

Можно попытаться с помощью обеих теорий раскрыть пациенту глаза на то, как инфантильны, как невозможны и как абсурдны его притязания, — и, в конце концов, он даже, может быть, придет в себя. Моя пациентка была, однако, не единственной, кто этого не сделал. Конечно, врач с помощью таких теорий может сохранить лицо и с большим или меньшим человеколюбием выпутаться из мучительной ситуации. Действительно, есть пациенты, для которых большие издержки неоправданны (или кажется, что неоправданны); но есть случаи, когда использование такого метода означает прямо-таки бессмысленное нанесение вреда душе пациента. В случае моей студентки [!] я смутно чувствовал что-то в этом роде и потому отказался от своих рационалистических попыток ради того, чтобы — хотя и с плохо скрываемым недоверием — дать природе возможность исправить свое собственное безумие (как мне казалось)» [14, с. 226 – 227].

Примечательно, что в последнем предложении процитированного только что отрывка автор невольно проговорился: вместо слова «пациентка» он употребил слово «студентка»; такую подмену слов можно найти в письмах Юнга к Фрейду. Действительно, после своего выздоровления Сабина поступила в Цюрихский университет и сделалась студенткой Юнга, продолжая, однако, любить его уже не в качестве врача-психотерапевта, а в качестве преподавателя и наставника в ее научно-исследовательской работе. Еще на первой стадии их любовных отношений как пациентки и врача у Юнга возникла сложная денежная проблема. Он не хотел брать с Сабины плату за «сеансы любви». Денежный мотив, как мы убедились из вышеприведенных фрагментов, звучал и раньше в рассуждениях автора. Вспомним его слова: «у моей пациентки уж давно "вышли" деньги (если они у нее вообще когда-нибудь были)» и в другом месте «само собой пройдет, когда у пациентки выйдут все деньги». О чувствительной для Юнга проблеме взимания платы за лечение Сабины ниже будет сказано отдельно, а пока приведем фрагмент из рассматриваемой нами книги, где денежная тема вновь заявила о себе во весь голос.

Юнг цитирует слова Мефистофеля, адресованные Фаусту:

«Хорошо! 
[В ответ на реплику Фауста: "Я хочу это знать"]
вот средство без денег
иметь и лечение, и колдовство: 
тотчас ступай на поле, 
начинай мотыжить и копать, 
держи себя и свои чувства
в очень тесном кругу, 
питайся простой едой, 
живи со скотиной как скотина
и не считай великой жертвой
самому унавоживать пашню, с которой жнешь» 
[Фауст, I, 6].

Далее Юнг разъясняет: «Само собой понятно: невозможно создать видимость "простой жизни", и потому таким обезьянничанием никогда не купить себе беспроблемность бедной жизни, предоставленной судьбе. Не тот, кто ощущает в себе возможность, а тот, кто ощущает в себе необходимость такой жизни, будет принужден к этому своей природой, и он в ослеплении пройдет мимо поднятой здесь проблемы, заметить которую у него просто не хватит ума. Но если он сможет заметить фаустовскую проблему, то для него выход в "простую жизнь" тем самым заперт. Конечно, никто ему не мешает переехать в деревенскую лачугу, вскопать огород и питаться сырой репой. Но его душа посмеется над этим обманом. Лишь то, чем действительно кто-то является, имеет целительную силу» [14, с. 230].

Столкнувшись с безрассудной любовью Сабины, Юнг, по сути дела, констатирует бессилие всех редукционных теорий — и Фрейда, и Адлера, и своей собственной, так как любой больной «остается в одиночестве, и ничто в нашей сегодняшней культуре не приходит ему на помощь, — говорит он. — Даже психология предлагает ему, прежде всего, чисто редукционные концепции, подчеркивая при этом неизбежно архаически инфантильный характер этих переходных состояний и, тем самым, делая их неприемлемыми для него. Ему недоступно, что и врачебная теория также служит лишь тому, чтобы сам врач смог более или менее элегантно вытащить свою голову из петли. Эти редукционные теории потому столь превосходно объясняют существо невроза, что сами обслуживают врача» [14, с. 231].

– XV –

Здесь Юнг, как практик и теоретик, расписывается в своем бессилии и незнании выхода из сложившейся ситуации. Сабина полюбила его на всю жизнь — и когда она была пациенткой, потом студенткой и когда она уехала в далекую Россию и вышла замуж за другого мужчину. Все разговоры о «переносе» энергии libido с ее отца на личность аналитика выглядят неубедительно. Напротив, любовь Сабины к Юнгу является ярчайшим доказательством того, что за любовью к конкретному индивиду стоит только любовь к этому конкретному индивиду. Если и была до этого какая-то ее любовь к отцу, то это была любовь именно к ее отцу, а не сексуальное томление по неосознанному абсолютному божеству, легендарному герою или полуфизической и полупсихической субстанции ветра, о чем в дальнейшем говорит автор.

Верно, что всякий человек хочет любить и быть любимым. Допустимо также представлять, будто сексуальное чувство является некой психической энергией. Но ошибочно полагать, что за обычным физиологическим влечением, которым обладают животные, рыбы, птицы, насекомые и даже отдельные растительные экземпляры, скрывается культурно-исторический процесс, дающий о себе знать в мифологии и религии народов. Никакого коллективного архаичного libido не существует; есть лишь потребность каждой живой особи плодиться. Эволюционная природа сопроводила это стремление чувством наслаждения или страдания, если желание остается неудовлетворенным.

О смысле половой любви глубоко и всесторонне рассуждал Владимир Соловьев [32, с. 133 – 216]. Ему возражали Евгений Трубецкой и Николай Бердяев. О ней много писали русские поэты-символисты «Серебряного века»: Вяч. Иванов, Д. Мережковский, З. Гиппиус, А. Белый, А. Блок, В. Брюсов, М. Волошин и многие другие. Любовь как философская, психологическая, поэтическая и мистическая категория слишком объемна, чтобы ее сейчас поднимать. Цель данного раздела узка и конкретна: как можно полнее познакомить читателя с любовными отношениями, возникшими между Сабиной и Юнгом. На отвлеченные темы мы поговорим позже, единственно, что необходимо срочно донести до читателя так это следующую сугубо рациональную мысль. Придавать сексуальности статус самостоятельной сущности в форме libido так же нелепо, как сообщать боли, страху, голоду и жажде аллегорический образ в виде мифологического персонажа. Наши влюбленные, как и все влюбленные мира, явно перегибали палку в своем свободном от науки фантазировании на поэтические и философско-психологические темы.

Читая записи из дневника Сабины, мы прекрасно понимаем, что ее любовь к Юнгу, как и его любовь к ней, была тем жгучим, но вполне обычным чувством, которое испытывают все влюбленные мира. Вот дневниковая запись Сабины от 21 сентября 1909 года, которая опубликована на сайте Николаева «Психоанализ на Руси»: «Дружба. Неужели она может быстро исчезнуть? Мать сказала, что после того как мы одарили друг другу любовью, невозможно чтобы я и мой друг продолжали оставаться друзьями. Чистая дружба не может долго выдержать мужчину. Если я хорошо к нему отношусь — тогда я захочу любви, а если я постоянно проявляю холодность — тогда это отобьёт у него охоту продолжать отношения. Это привело меня в ужасно плохое настроение, как всё тяжело!

О Господи, что же я должна делать? Если бы я могла быть уверена, что мне удастся умолить судьбу, что произнесённая мною просьба-мольба когда-нибудь реализуется, тогда бы я попросила её: судьба, сделай так, чтобы мы, я и мой друг, оказались исключениями, чтобы мы постоянно встречались, излучая дружеское участие, что мы поддерживали друг друга в счастье и страдании, чтобы даже расставаясь, мы образовывали одну душу, чтобы мы продолжали стремиться к дальним высотам или как говорит мой друг, "к добру и красоте", чтобы мы были опорой для слабых людей. Сделай так, чтобы я была его ангелом-хранителем, вдохновляющим его духом, не устающим подстёгивать его к Новым Великим свершениям.

Но немного ли я хочу? Если слишком многого — тогда это не может интенсивно продолжаться в течение длительного времени. Но возможно мне удастся отыскать Кого-то, кто станет на его место, Кого-то, кого я смогу назвать своим мужчиной, испытывая наивысшее блаженство. А с моим сегодняшним возлюбленным мы могли бы оставаться хорошими старыми друзьями. Возможно ли такое? Что ожидает меня по возвращении в Цюрих? Я боюсь даже подумать об этом. Почему я не могу быть счастливой? Почему в свои лучшие молодые годы я день за днём должна ложиться в постель, обременённая тяжелейшими мыслями? Ах, нет, ангел-хранитель, сделай так, чтобы между нами сохранялась чистая, высокая дружба, именно в том смысле, которым я наделяю это слово, сделай так, чтобы мне было вполне достаточно этого чувства, словно бы это был лёгкий лучик солнца в моём одиночестве!?»

Похоже на то, что влюбленные хотели расстаться и забыть про свои чувства, но сильная любовь вновь бросала их в объятия друг друга. Это чувствуется хотя бы по записи от 23 сентября 1909. Сабина пишет: «Важнейшее — конечный результат нашей беседы, мы вновь стали близкими и дорогими. Мой друг сказал мне, мы всегда должны быть начеку, чтобы вновь не влюбиться друг в друга: мы всегда будем представлять опасность друг для друга. Он признался мне, что до сих пор ни одна женщина не могла претендовать на отведённое для меня место. Говоря метафорически, у него было ожерелье, состоявшее из жемчуга, и только одна я была медальоном. Вначале он сильно разозлился из-за того, что я ещё раньше не послала ему мою работу, что я не доверяла ему и т.д. А потом он постепенно стал успокаиваться. Под конец он несколько раз крепко прижал мои руки к своему сердцу, сказав, что теперь должна начаться новая эра. Что он подразумевал под этим? Будем ли мы видеться или нет? Я слишком горда, чтобы прийти к нему, а прийти ко мне он тоже не может по некоторым важным обстоятельствам. Как же всё будет идти дальше?»

Насколько далеко заходили их отношения, мне судить сложно. Николаев, по-видимому, не захотел приводить наиболее экспрессивные фрагменты из ее дневника. Однако в одной из сносок к статье Кремериуса [13] автор замечает: «Понятно, что фантазии читателя не обойдутся без того, чтобы не включить в себя и сексуальные отношения. Так, например, американские психоаналитики, перед которыми Каротенуто 18.12.1982 говорил о своей книге, в которой он подробно изобразил афёру Шпильрейн-Юнг, были явно против тезиса о том, что в отношениях между Сабиной Шпильрейн и Юнгом дело доходило только до платонических отношений; по мнению американцев Юнг имел с Сабиной Шпильрейн и сексуальные отношения (Carotenuto, 1986). Да и Беттельхайм (Bettelheim) решительно придерживается таких же взглядов. Он опирается на дневниковую запись Сабины Шпильрейн, сделанную в сентябре 1910 года, где она пишет, что если бы общество узнало об их отношениях, то оно прозвало бы её метрессой [сожительницей]».

Указанной записи, сделанной Сабиной в сентябре 1910 года, я не нашел на сайте «Психоанализ на Руси». Но я обнаружил на нем отрывки из писем Сабины, адресованные Фрейду, периода июня 1909 года, где подробно описаны чувства, существовавшие между врачом и пациенткой годом раньше. Ясно, что любовная страсть между мужчиной и женщиной, которые совершенно не умели себя контролировать, должна была окончиться горячим сексом. Ниже я привожу отрывки, взятые из работы [10], которые подводят нас к выводу о таком финале.

«Дорогой профессор Фрейд, — пишет Сабина, — …Я мечтаю расстаться с ним [Юнгом], сохранив любовь. Я имею опыт анализа, достаточно хорошо знаю себя и уверена в том, что мне будет лучше любить его на расстоянии. Сдержать свои чувства я не могу, поскольку, отказавшись от любви к Юнгу, я вообще утрачу способность любить... Профессор Фрейд, я далека от того, чтобы, опережая Вас, обвинять Юнга! Как раз напротив: я буду счастлива, если кому-нибудь удастся доказать мне, что он достоин любви, что он не подлец».

«…Четыре с половиной года назад доктор Юнг был моим врачом, потом стал моим другом и, наконец, моим "поэтом", т. е. возлюбленным. В конце концов, он пришел ко мне, и случилось то, что всегда случается с "поэмами". Он проповедовал идею полигамии, он уверял, что его жена не будет возражать и т.д. И вот моя мать получает анонимное письмо, в котором сказано без обиняков, что ей пора спасать свою дочь, иначе ее погубит доктор Юнг... Я хранила молчание... Есть основания подозревать его жену...».

Разъяснение. Анонимное письмо написала, скорее всего, жена Юнг, причем, очень вероятно, что по просьбе мужа, поскольку тот уже не знал, каким образом отделаться от взбесившейся на почве любви Сабины. Более подробно о сложных и запутанных взаимоотношениях между всеми героями драмы будет рассказано в следующем разделе, а пока продолжим читать исповедь несчастной девушки.

«Моя мать послала ему трогательное письмо... умоляла его не заходить в отношениях дальше дружбы. Он ей ответил: "Будучи ее врачом, я могу стать ее другом, если перестану игнорировать собственные чувства. Я мог бы с легкостью отказаться от роли врача, поскольку в профессиональном смысле не ощущаю себя должником, ведь я никогда не требовал [денежного] вознаграждения... Поэтому предлагаю: если вы твердо решили отвести мне роль врача, вам следует оплачивать мои услуги, дабы должным образом компенсировать мои хлопоты... Я беру 10 франков за консультацию. Советую вам остановить свой выбор на этом прозаическом решении, поскольку оно представляется наиболее благоразумным и необременительным для будущего"... Каким ужасным оскорблением должно было показаться это моей матери».

Разъяснение. Как было уже сказано, денежная проблема для Юнга стояла очень остро. Она фигурировала в его теоретических сочинениях и в практической работе с пациентками. Дело в том, что за частную практику он получал мало, а жить хотел на широкую ногу. Деньги на жизнь, а также на постройку роскошного особняка, знаменитой «Башни», где он предавался любовным утехам со своими ученицами и «пациентками», а также заграничные путешествия и прочие дорогостоящие вещи Юнгу давала его богатая жена, Эмма Раушенбах. По этому поводу он болезненно комплексовал и не хотел бросать свою нелюбимую супругу ради своих любовниц, о которых дальше пишет и Сабина.


Любовный треугольник: Сабина Шпильрейн, Эмма Раушенбах и Карл Юнг.

«Недавно до меня дошел слух о трагедии, что приключилась с [другой] пациенткой, которой он поначалу увлекся и которую затем неожиданно оттолкнул от себя; ходят слухи и о других "похождениях" такого рода». «Доктор Юнг не отшельник, он встречается со многими другими женщинами, помимо меня».

«Будучи пациенткой, я не раз предостерегала [Юнга] от слишком тщательного анализа, опасаясь появления чудовища, ибо мои сознательные желания были сверх меры неодолимыми и настоятельными. Сколько раз я умоляла его не искушать мои "амбиции", иначе нечто подобное неминуемо обнаружилось бы и в нем самом. В конце концов, произошло неизбежное...

Моя любовь к нему была сильнее нашего влечения, пока он не выдержал и не пожелал "поэмы". По многим причинам я не могла и не хотела противиться... А теперь он утверждает, что был слишком добр ко мне, поэтому я и стремилась к физической близости с ним, а он, конечно, ни о чем подобном и не помышлял».

Как говорят в этих случаях: «без комментариев» и так понятно, что нужно понимать под словами «неизбежное» и «поэма». Уверен, что многие читатели и, особенно, читательницы готовы простить влюбленным их пылкую любовь и оправдать как поступки Юнга, так и поведение Сабины. Однако, с точки зрения врачебной практики, мы здесь столкнулись с форменным безобразием — совращением молодой девушки-пациентки зрелым и женатым врачом-мужчиной, который первый пошел на «физическое сближение». Рассуждая холодной головой с позиции науки, мы, с сожалением, должны констатировать: случай с Сабиной Ш., как и случай с Анной О., является далеким от медицины случаем исцеления. Юнг явно нарушил законы медицинской этики, когда представил в сентябре 1907 года в Амстердаме случай Сабины Ш. как успешное подтверждение психоаналитического метода лечения по Фрейду.

4. Подлость

– XVI –

В п. XIII, где цитировалась первая глава книги «Отношения между Я и бессознательным», говорилось о любви в переносе. Может быть, раскрывая природу коллективного бессознательно и апеллируя в этой связи к анонимной пациентке, автор имел в виду не Сабину Шпильрейн. Кажется невероятным, чтобы Юнг, влюбившись без оглядки в свою пациентку, мог писать об этом столь отстраненно, как если бы он ее совсем не любил. Однако мы уже знаем из «Отчета о состоянии фройляйн Шпильрейн» (п. VI), каким образом Юнг с самого начала, т.е. с 1905 года, представлял свои отношения с Сабиной. В Отчете он писал, что ее «угораздило влюбиться в меня», т.е. так, будто он оставался равнодушным к ней. В то же самое время Сабина недвусмысленно указывает на то, что именно Юнг спровоцировал ее на «поэму». Последний приведенный мной отрывок из ее писем к Фрейду об этом прямо говорит.

Помните, Сабина написала Фрейду: «…я буду счастлива, если кому-нибудь удастся доказать мне, что он достоин любви, что он не подлец». Так вот еще никто не доказал ни ей, ни другим обратного. Сейчас я расскажу невыдуманную историю, в которой помимо Сабины и Юнга был замешен еще и Фрейд. О многом читатель, возможно, уже догадался, но четкой картины последовательности событий у него пока, по-видимому, нет; он не догадывается о той крайне негативной роли, которую сыграл во взаимоотношениях Юнга и Сабины отец-основатель психоанализа. Его позорная миссия выводит на чистую воду не только лидеров мошеннической психотерапии, но и всех тех, кто покрывает их преступления. В этой связи хочу обратиться сейчас к студентам психологических факультетов: если ваш преподаватель всё еще превозносит до небес Юнга и его аналитическую психологию, Фрейда и его психоанализ как методы лечения душевнобольных, то, пожалуйста, расскажите этому невежде, что он сильно заблуждается и, в подтверждение своих слов, перескажите нижеследующую историю.

Для более непредвзятого изложения я призову себе в помощники нью-йоркского аналитика Цви Лотана (Zvi Lothane), написавшего в 1997 году статью «В защиту Сабины Шпильрейн» [10], опубликованную на сайте Николаева. На его же сайте опубликованы еще две статьи этого автора — 2003 года [11] и 2006 [12], посвященные Сабине. Вначале статьи 1997 года Лотан написал: «Юнгу удалось вылечить пациентку благодаря сочувствию, настойчивости и решительности», но тут же в следующем абзаце он честно добавляет: «Юнг исподволь снимает с себя всякую вину, не проронив ни слова о реальных обстоятельствах этой любви, выходящих за рамки переноса, равно как и о том, что пациентка его очень привлекает». Еще ниже автор уточняет: «Согласно свидетельству о выписке Сабины из клиники, датированному 1 июля 1905 года, она перебралась в Цюрих и, судя по счетам, которые регулярно высылал ей Блейлер, вплоть до декабря 1909 года весьма часто встречалась с Юнгом, продолжая амбулаторное лечение в клинике Бургхёльцли». Далее мы увидим, как автор этих слов лезет из кожи вон только, чтобы защитить моральных уродов — других слов здесь и не подберешь — и снять все подозрения с их психотерапевтического метода обмана несчастных пациенток. Насколько это у него получилось, мы узнаем, прочитав до конца настоящий раздел.

В самом большом разделе своей статьи, который называется «Лечение любовью», Лотан подробно рассказывает историю любовной связи Юнга и Сабины, их отношения с Фрейдом и затем дает свои комментарии и оценки к событиям, случившимся с ними в начале XX столетия. Для определенности своей позиции сразу же скажу, что я не согласен с основным выводом данной и, особенно, двух последующих статей Лотана. Его нравственная оценка покоится на общем психоаналитическом принципе: любому врачу-психотерапевту позволено проявлять по отношению к пациентам определенную «целомудренную» сексуальность, без которой не возможно лечение. Моя этико-научная позиция состоит в том, что отношения между врачом и пациентом должны быть абсолютно индифферентными, исключать всякую симпатию, одухотворенную любовь или животную сексуальность. Только в этом случае можно говорить о какой-то научной ценности медицинского метода лечения.

Для обоснования своей позиции, как это не покажется кому-то странным, я процитирую письмо Фрейда от 13 декабря 1931 года, в котором он отчитывал Ференци за открытую проповедь лечения через поцелуи и любовные объятия с пациентами. «Вы не делаете никакой тайны из того, что целуете Ваших пациентов и позволяете им целовать Вас, — укоряет Фрейд Ференци. — А теперь подумайте, каковы будут последствия публикации материалов о Вашей технике. Ещё не существовало революционера, которого бы не переплюнули более радикальные индивиды. Так что много независимых мыслителей в области техники скажут себе: "А почему это я должен останавливаться на поцелуях?" И конечно они пойдут дальше, лаская и похлопывая всё тело пациенток, ведь до детей ещё ох как далеко. А потом появятся и совсем безумные головы, которые сделают дальнейший шаг, позволяющий всё показывать и разглядывать — и вскоре перед нами предстанет весь репертуар обольщения, в технику анализа будет принят петтинг, что приведёт к увеличению интереса к анализу со стороны аналитиков и анализируемых» [9].

Это письмо находится в прямом противоречии с тем, о чем Фрейд писал Юнгу 4 декабря 1906 года. «По сути дела, — поучает он молодого коллегу из Швейцарии, — излечение происходит через любовь. Перенос является самым удивительным и, я бы даже сказал, единственным неопровержимым доказательством того, что неврозы вызываются любовной жизнью индивида». Приведя эти слова Фрейда, Эткинд комментирует: «Слово сказано: излечение происходит через любовь… Путь к излечению, но не путь к счастью: удовлетворение невозможно и здесь, как оно было невозможно в детстве» [20, с. 162 – 163]. На это я хочу возразить Эткинду: дело вовсе не в лирике счастья, а в прозаической медицине как научном методе целительства.

Ошибочно думать, что «неврозы вызываются [только] любовной жизнью индивида». Это далеко не так и специалисты об этом хорошо знают. Еще большая ошибка лечить их любовью. Нельзя оправдывать Юнга, как это делает Лотан, на том лишь основании, что его любовь к Сабине была «целомудренной». Невозможно провести грань (и Фрейд объяснил Ференци почему) между «целомудренной» и «нецеломудренной» любовью. Как только любовь (неважно какая — от легкой симпатии до звериного секса с извращениями) начинает выступать в роли целительного фактора, тут же мы переступаем границу этики, что, собственно, постоянно и происходит на кушетках психоаналитиков. Именно поэтому всякое «лечение любовью» подлежит осуждению, как выходящее за границы врачебной науки.

Представьте себе священнослужителя, который для «спасения души», призывает душевнобольного явиться в церковь и обратиться с молитвой к Богу. Не исключено, что в результате такого обращения этот несчастный выздоровеет, начав вести совершенно новую для себя жизнь верующего человека. Но зададимся вопросом: при чем здесь медицина как раздел рациональной науки и врачебной практики? Она здесь не при чем и все лавры победы над душевным недугом мы обязаны отдать религии. Нечто подобное происходит и с любовью. Она, конечно, нужна больным, как не нужна им ненависть, но считать ее медицинским средством избавления от болезни ни в коем случае нельзя. Если родители слышат, что данный врач хочет лечить их душевнобольную дочь любовью, то, исполняя свой гражданский долг, они просто обязаны сообщить об этом в милицию.

Несколько слов о счастье, о котором сказал Эткинд. Правда, что любовь и вера могут не просто изменить образ жизни человека, но и сделать его жизнь счастливой. Тогда, быть может, именно радость является тем искомым психотерапевтическим средством? Я думаю, вряд ли и вот почему.

Допустим, в результате жизненных коллизий ранее вполне благополучный человек погрузился в сильную депрессию, что усугубило его общественный статус. В конечном итоге он лишился работы, его выгнала из дома жена. Вдруг «с неба» ему на голову сваливается огромное состояние, например, он выигрывает в карты миллион долларов. В итоге, бывший нищий, босой и голодный, отдает долги, мирится с женой, возвращается на работу. И всё-таки мы не вправе данный «экономический» фактор, как и в предыдущем случае, религиозный, а до этого, эротический, считать достижением психотерапии. За медицинский метод лечения можно принимать только тот, который, во-первых, научно обоснован и, во-вторых, дает воспроизводимый эффект исцеления. Во всех вышеприведенных примерах эти условия не выполняются. Пусть даже каждый врач-психотерапевт запасется миллиардной суммой, чтобы одаривать своих пациентов большими деньгами, всё равно эту методу не назовешь научно обоснованной.

Я склонен считать, что всякая патология, будь то телесного или психического свойства, вызвана материальными причинами. Счастьем, любовью и верой материальные дефекты психики не устранишь. Однако это еще не значит, что какое-либо сильное физическое воздействие способно дать целительный эффект. Поясню эту мысль следующим примером.

Когда-то, во времена Фрейда, в качестве терапевтического средства использовался мощный электрический разряд. Некоторым больным «шоковая терапия», вызванная таким разрядом, а также ледяными ваннами или, наоборот, комфортными условиями проживания, заметно помогала: они на длительное время как бы забывали о своих душевных проблемах. Сам Фрейд в начале своей медицинской карьеры проверял терапевтическое действие кокаина на себе лично и на своих близких и коллегах. Потом выяснилось, что любой наркотик, будь то кокаин или ЛСД, только вредит здоровью. То же самое нужно сказать о попытках восстановления душевного равновесия при помощи алкоголя.

Этих примеров, по-видимому, достаточно, чтобы читатель понял, что нервно-психические расстройства не возможно вылечить без проведения большой научно-исследовательской работы, которая сегодня, как правило, оканчивается созданием медикаментозного препарата направленного действия. Это связано с тем, что на данном этапе развития медицины не существует универсального лекарства от всех нервно-психических расстройств, да и вряд ли «панацея от всех болезней» будет создана когда-нибудь в будущем. Существующие препараты не гарантируют стопроцентного успеха. Вполне вероятно, что при более высоком развитии медицинских знаний сегодняшние лекарства перестанут считаться научно обоснованными и достаточно эффективными средствами. Существуют более или менее эффективные когнитивно-поведенческие методики, которые научно обоснованы, но не всегда связаны с препаратами. Мы не станем их здесь рассматривать, чтобы не уйти слишком далеко от нашей темы. Итак, от общих рассуждений снова вернемся к проблеме «лечения любовью».

– XVII –

Напомню, что так называется раздел статьи Лотана «В защиту Сабины Шпильрейн». Анализ любовной истории начнем с цитирования письма Юнга от 23 октября 1906 года, адресованного Фрейду, в котором впервые дается анонимная ссылка на Сабину. В нем говорится: «Дорогой профессор Фрейд, рискуя показаться надоедливым, я хотел бы рассказать Вам о недавнем случае. В настоящее время я занимаюсь лечением одной истерички с помощью вашего метода. Сложный случай. Двадцатилетняя русская студентка [к этому времени Сабина уже зачислена в университет], заболевшая шесть лет назад» [10].

Я привел перевод Панкова фрагмента письма, приведенного в статье Лотана. Вот тот же фрагмент, письма, взятый из статьи Кремериуса [13] в переводе Николаева: «Я прибегаю к Вашей помощи, чтобы отреагировать одно из недавних событий. Сейчас я лечу один случай истерии по Вашему методу. Это — тяжёлый случай, 20-летняя русская студентка, больна шесть лет». Разница в смыслах здесь небольшая, но читателю необходимо знать, что при восстановлении общей картины событий и для лучшего понимания сути дела мне нередко приходилось пользоваться несколькими источниками. Лучшим из них я считаю книгу Эткинда «Эрос невозможного. История психоанализа в России» [20]. Но поскольку основное остриё моей критики направлено против позиции Лотана, я в дальнейшем постараюсь опираться именно на его работы в переводе Панкова. Итак, продолжу цитирование письма с прерванного места.

«Первая травма, — пишет Юнг, — получена [Сабиной] в период с трехлетнего до шестилетнего возраста. Она видела, как отец шлепал ее старшего брата по обнаженным ягодицам. Это произвело на нее глубокое впечатление. После этого ее неотвязно преследовали мысли о том, что она опорожняется прямо на руку отца. С четырехлетнего до семилетнего возраста ее непреодолимо тянуло опорожниться на собственную ногу следующим образом: она сидела на полу, подогнув одну ногу под себя, и со всей силы напрягала анус, одновременно пытаясь опорожниться и сдержаться. Таким образом, она нередко препятствовала дефекации в течение двух недель! Сама она не понимает, что подтолкнуло ее к столь причудливому поведению; по ее словам, это происходило совершенно инстинктивно и было приятно до дрожи. Впоследствии эта причуда сменилась энергичной мастурбацией. Я буду Вам очень признателен, если вы вкратце поделитесь со мной своими соображениями по поводу этой истории» [10].

Хочу заострить внимание читателя на вопросе Юнга по поводу препятствования дефекации, которая у Сабины плавно переходила в мастурбацию. У Фрейда существовала теория, связанная с эффектом задержки кала, которую предпринимает ребенок с целью получения большего удовольствия в процессе испражнения. Об этом подробно рассказывается в главах 30 и 31 книги [3]. Напомню, что Фрейд думал, будто аккуратные, бережливые и упрямые люди в детстве намеренно задерживали кал. Они «принадлежат к той категории грудных младенцев, — писал он, — которые имеют обыкновение не опорожнять кишечник, если их сажать на горшок, так как акт дефекации доставляет им удовольствие… Им доставляло удовольствие задерживать стул даже в возмужалом возрасте» [3, с. 243]. «Дети, которые пользуются эрогенной раздражимостью анальной зоны, — пишет Фрейд в другом месте, — выдают себя тем, что задерживают каловые массы до тех пор, пока эти массы, скопившись в большом количестве, вызывают сильные мускульные сокращения и при прохождении через задний проход способны вызвать сильное раздражение слизистой оболочки. При этом вместе с ощущением боли возникает и сладострастное ощущение» [3, с. 258].

Эта фрейдовская теория, изложенная им в работе 1908 года «Характер и анальная эротика», вызвала в медицинских кругах Европы бурю насмешек и негодования. Впервые об этой теории Фрейд заявил в «Трех очерков по теории сексуальности», вышедших в 1905 году. Мне кажется, что своим вопросом Юнг решил поддержать Фрейда в его сумасбродной теории детской дефекации, подарив ему ярчайший пример того, как пациентка из России, задерживая дефекацию до двух недель, получала чувственное наслаждение, дополняя его мастурбацией. Поскольку сообщенный «медицинский факт» (было ли это на самом деле, я сомневаюсь) сильно запоздал (к моменту написания письма лечение Сабины уже завершилось), то рассказ Юнга нужно расценивать, как только приглашение к обсуждению интересной для них обоих темы. Юнг в то время очень хотел встретиться с Фрейдом и искал повод для нее.

На его удочку отец-основатель психоанализа с удовольствием клюнул. В письме от 23 октября 1906 года Фрейд написал: «История с дефекацией очень хороша и имеет многочисленные аналогии. По симптомам и даже по характеру больной можно увидеть признаки того, что мотивацией для нее является анальное возбуждение. Такие люди часто демонстрируют типичную комбинацию черт характера. Они крайне скупы, чистоплотны и упрямы. Эти черты мы считаем сублимацией анальной эротики. Подобные случаи, основанные на подавленном извращении, могут анализироваться вполне удовлетворительно. Как видите, Вы нисколько не наскучили мне. Я очень рад Вашим письмам» [20, с. 161 – 162]. Так, благодаря Сабине Шпильрейн, Юнгу удалось добиться от Фрейда приглашения в гости. Поездка супругов Юнгов состоялась в феврале 1907 года, когда при первой встрече с Фрейдом они проговорили 13 часов кряду.

– XVIII –

Вновь о Сабине Юнг заговорил в письме к Фрейду от 6 июля 1907 года, когда уже был лично с ним знаком. В нем среди прочего Юнг сообщил, что Сабина была обуреваема вожделенным чувством, иметь от него ребенка. Ниже мы увидим, как это желание Сабины Ш. через «коллективное бессознательное» всех психоаналитиков, которое именуется коротким словом «ложь», трансформировалось в голове Фрейда в абсурдное желание Анны О. иметь от Брейера ребенка. Но пока мы задержимся на фантазиях Сабины, навеянных известным стихотворением Пушкина (она или Юнг ошибочно приписали его Лермонтову) о «заключенном, преисполненном единственным желанием: совершить в один прекрасный день благороднейший поступок — даровать свободу какому-нибудь живому существу. Он открывает клетку и выпускает на волю свою любимую птичку... В ее [Сабины] снах, — пишет далее Юнг, пересказывая мечты своей пациентки, — эта птичка совместилась со мной. Она признала, что в действительности очень хочет иметь от меня ребенка, благодаря которому исполнились бы все ее чаяния. Для этого мне непременно пришлось бы первым делом "выпустить птичку"» [10].

Этот же важный фрагмент письма можно найти в работе Кремериуса, которую переводил Николаев. Юнг задается вопросом: «Чего же больше всего хочет эта пациентка? Она говорит: "Я бы хотела в своей жизни посредством психоаналитического лечения помочь какому-либо существу достичь полнейшей свободы". Не вызывает сомнений, что в своих мечтах, она часто идентифицируется со мной. Как она сама признаётся, на самом деле самым большим её желанием было бы иметь от меня ребёнка, которому удалось бы осуществить все её незавершённые желания. Естественно, что перед этим я должен "отпустить птичку на волю"» [13]. Ниже Юнг говорит о порнографических рисунках одного художника и образно разъясняет Фрейду, как он представляет словосочетание «выпустить птичку»: «Крылатые фаллосы, похожие на петухов, выделывают всевозможные фокусы с девушками» [10].

Это вульгарное сравнение возмутило Лотана. Между тем такая трактовка словосочетания «выпустить птичку» лишний раз подтверждает грубо сексуальный контекст, который с самого начала сопровождал истинные отношения между Юнгом и Сабиной. Лотану, понятно, это очень не понравилось, поскольку он отстаивал исключительно «целомудренные» отношения между ними, доказывая тем самым «целомудренность» и психоанализа в целом.

Однако основные события развернулись в 1909 году. Эткинд пишет: «Бывало, Юнг неделями не отвечал на письма Фрейда и зачастую явно уклонялся от обсуждения "своих интимных дел". Фрейд сначала мягко, а потом всё резче указывал на это. Паузы в переписке все возрастали. В очередной попытке оправдаться Юнг снова жаловался…» на Сабину Шпильрейн [20, с. 167 – 168]. Этой «очередной попыткой» послужило письмо от 7 марта 1909 года. В нем Юнг написал Фрейду: «…меня сейчас ужасно сильно занимает один комплекс; а именно, пациентка, которую я несколько лет назад с самой большой самоотдачей вырвал из тисков тяжелейшего невроза; и теперь она теряет моё доверие и мою дружбу самым гадким образом. Она устроила страшный скандал, причём исключительно из-за того, что я отказал ей в удовольствии иметь от меня ребёнка. По отношению к ней я всегда оставался в границах джентльменства, и тем не менее из-за своей чересчур завышенной совести я чувству себя не совсем чистым в этой истории, вот это как раз меня и беспокоит больше всего, так как мои намерения всегда были чистыми» (это письмо нет в статьях Лотана, но есть в статье Кремериуса [13]).

Уделив немало место персоне Отто Гросса, о котором мы будем говорить в шестом разделе «Секс-коммунизм», Лотан вернулся к начатой им теме. «Сабина называет "поэмой" свою пылкую "первую любовь... [желание] жить с [Юнгом] или, по крайней мере, ради него, ради ребенка, которого хотела ему подарить". Этот эвфемизм указывает на особую связь и духовное родство между влюбленными: "[Юнга] глубоко поражало сходство наших мыслей и чувств... "Я не одна из многих, а единственная в своем роде... способная удивить его независимостью своего образа мыслей, во всем подобного его собственному... ибо у нас глубоко родственные души". По ее словам, то была "прекрасная и крепкая дружба"» [10].

Отсюда мы понимаем, что Лотан целиком и полностью идет на поводке у Сабины, воспринимая ее субъективные чувства за объективную картину отношений, сложившуюся между врачом и пациенткой-студенткой. Он загипнотизирован любовными отношениями героев драмы, и не в состоянии оторваться от чувственных дневниковых записей Сабины и ее писем. Автор отвергает холодный расчет, который демонстрировал Юнг в письмах к Фрейду. Швейцарский аналитик жил двойной жизнью. Верно, что он раскисал в присутствии Сабины и лил крокодиловы слезы. Наверняка она вдохновляла его на творчество, тем более, что объектом их совместной работы в сфере чувств была любовь, а в сфере психологии — коллективное бессознательное «огненной» природы. Но истинный ученый-психолог должен уметь отделить субъективное от объективного. Этого не умел делать не только Лотан, но и Юнг, и Фрейд, и прочие психоаналитики, которые абсолютно не владели научной методикой.

Бесспорно, «коллективное бессознательное» Сабины и Юнга в ту пору находилось в самой активной libido-фазе, в точке кипения, после которой температура накала страстей может только понижаться. Лотан приводит слова Сабины, написанные не позже 1908 года, о своих «близких эротических отношениях» с Юнгом, которые однажды, «во время нашего обычного рандеву» стали реальностью. Однако он тут же добавляет, что Сабина «не указывает время и место этой встречи, не называет ее терапевтическим сеансом и не упоминает о цели терапии. Сейчас невозможно выяснить, кто из них явился инициатором близости, хотя, принимая во внимание внешнюю привлекательность Сабины и тогдашние нравы, можно смело предположить, что первый шаг совершил Юнг» [10].

Это, безусловно, так, поскольку сама Сабина, жалуясь Фрейду на Юнга, писала в июне 1909 года, что «к началу лечения я была всего лишь наивным ребенком». Она прямо говорит о том, что Юнг поставил их love-story с ног на голову: «А теперь он [Юнг] утверждает, что был слишком добр ко мне, поэтому я и стремилась к физической близости с ним, а он, конечно, ни о чем подобном и не помышлял» (эти важные для понимания слова уже цитировались нами в п. XV). Даже если бы, вопреки истине, он и не помышлял первым о физической близости с ней, все равно вся ответственность за потерю «девической чести» целиком лежала бы на нем. Ведь он — врач, который к тому же на десять лет старше своей пациентки. Кроме того, он был женат и имел на руках двух дочерей, которые в будущем могли оказаться на месте Сабины у другого врача. Если бы пациентка и подала недвусмысленный сигнал на свою готовность к физической близости с ним, совестливый врач и добропорядочный семьянин просто обязан был решительно отказаться он такого предложения. Эти мысли непременно должно приходить на ум отцу двух дочерей.

– XIX –

Идиллия взаимной любви Сабины и Юнга длилась примерно четыре с половиной года. Но постепенно, минуя кульминационный период, неприятные напряжения между ними стали нарастать. Вызвано это естественным охлаждением чувств со стороны Юнга и его интересом к другим молодым девушкам. У Сабины же, напротив, жгучее влечение к нему еще больше подогревалось чувством страха потерять своего возлюбленного. Она строила несбыточные планы по созданию с ним семьи и, разумеется, мечтала иметь от него ребенка, которому они вместе дали имя Зигфрид. Похоже, она находилась в отчаянии, когда 30 мая 1909 года решается написать письмо духовному отцу Юнга, то есть «мудрому доктору» Фрейду, который, надеялась она, непременно ее поймет и приструнит отвязавшегося милого. В этом письме-надежде она слезно молит Учителя предоставить ей возможность встретиться и обсудить с ним, каким образом можно снять невыносимую сердечную боль.

Фрейд прекрасно догадался, что могло произойти между молодым врачом и пациенткой. С этим он, конечно, сталкивался сам и наблюдал со стороны у других. Он хорошо знал, что в таких ситуациях ничем помочь нельзя, поэтому стал тянуть с ответом. Для отвода глаз он просит Юнга разъяснить и без того понятное положение дел, одновременно притворяясь, будто и помыслить не может о плотских проявлениях так естественно возникающих в подобных ситуациях. «Кто она, — наигранно задается вопросом первый аналитик? — Сплетница, пустомеля или параноик? Если Вы знакомы с автором письма или имеете обо всем этом какое-то представление, то будьте любезны — пришлите мне короткую телеграмму, а если ничего не знаете, то прошу Вас не беспокоиться. Если Вы мне не ответите, я буду знать, что Вам ничего об этом не известно» [10].

На следующий же день после получения этого послания, т.е. 4 июня 1909 года, Юнг отписал своему «отцу» такое же фальшивое письмо, какое получил и сам: «Дорогой профессор Фрейд, сейчас я и не знаю, что еще можно добавить к сказанному: я уже писал Вам о Шпильрейн. Об этом случае я упоминал вкратце в своей достопамятной лекции в Амстердаме. Это был, так сказать, мой образцовый случай, поэтому я вспоминаю о ней с особой благодарностью и нежностью. Зная по опыту, что она тотчас заболеет снова, если лишится моей поддержки, я продолжал общаться с ней на протяжении нескольких лет и считал это дружеское участие своим нравственным долгом, но когда понял, что дело приобретает нежелательный оборот, тотчас порвал с ней всякие отношения.

Она, несомненно, хотела меня соблазнить, а я счел это неприемлемым. Теперь она хочет взять реванш. В последнее время она распространяет слухи, будто бы я собираюсь развестись с женой и жениться на какой-то студентке, от чего бросает в дрожь многих моих коллег. Не знаю, что еще она задумала. Полагаю, ничего хорошего, — если только Вы не согласитесь стать посредником. Я хотел бы подчеркнуть, что порвал с ней начисто...

Я пытался устранить ее gratissime [безответственность] (!), проявляя невероятное терпение, и даже злоупотреблял ради этого нашей дружбой. Естественно, вдобавок ко всему для такого механизма мне понадобился бы разводной ключ нестандартных размеров. Как я уже отмечал, мой первый визит в Вену произвел на меня сильные бессознательные впечатления... эта неотвязная страсть к одной еврейке... которая внезапно объявилась в другом облике, в облике моей пациентки» [10].

Все это письмо-признание пронизано циничной ложью. Здесь Юнг предал не только свою возлюбленную, но и психоанализ, в который он тоже первоначально был влюблен. Из страха перед руководителем клиники, Ойгеном (Евгением) Блейлером, и остальными коллегами он беззастенчиво лгал, будто имеет дело с односторонней любовью, вызванной якобы трансфером пациентки, сочинил общую концепцию сексуального переноса душевнобольных, хотя в действительности имел совершенно иной эмпирический массив, который сплошь состоял из его собственных проступков. В письмах к Фрейду он сначала называл Сабину анонимно «русской пациенткой», потом она приобрела настоящее имя и, наконец, он стал называть ее ласково-пренебрежительно «малышкой». Эту фальшивость замечает и Лотан: ясно, что Юнг был порядочным волокитой, но всячески пытался перед метром психоанализа выглядеть безупречным доктором в белоснежном халате.

Из письма Сабины к Фрейду мы узнаем, что под упомянутой Юнгом еврейкой из Вены следует иметь в виду старшую дочь Фрейда, Матильду. Сабина задается вопросом: «Кто знает, что имел в виду [Юнг], когда говорил, что перенес свое либидо с фройляйн Фрейд на меня? Возможно, ему казалось, что Ваша дочь никогда не отступит от высоких правил морали, и он впервые решился на близкие отношения только со мной» [10]. Под «близкими отношениями» надо полагать Сабина подразумевала сексуальные отношения. И здесь не играет роли «ошибка» Сабины (об этом говорит Лотан), заключающаяся в том, что с дочкой Фрейда Юнг познакомился много позже, чем с Сабиной. Важно, что она допускала мысль о существовании донжуанских наклонностей у своего возлюбленного, о чем говорят и следующие слова Сабины: «Возможно, я была ревнивой, но потом я ревновала его к фройляйн S. W.». После этой цитаты Лотан добавляет: «Автор намеренно темнит, ибо под инициалами S. W. скрывалась Хелен Прайсвик, медиум и кузина Юнга, с которой он проводил эксперименты, описанные впоследствии в его диссертации…» [10].

Продолжая жаловаться Фрейду на Юнга, Сабина пишет: «В ходе анализа выяснилось, что в прошлом доктор Юнг был влюблен в темноволосую девушку истерического нрава, которая всегда называла себя еврейкой, хотя в действительности таковой не была. Тогда Юнг еще не был женат. А теперь послушайте, профессор Фрейд, и признайтесь, разве это не любопытно: я и доктор Юнг прекрасно понимали друг друга. И вдруг он ужасно изменился, вручил мне свой дневник и с издевкой посоветовал мне открыть его наугад, коль скоро я такая мудрая и знаю, как обрести счастье. Я раскрыла — и вдруг, о чудо! То был пассаж, в котором говорилось о том, как однажды ночью Юнгу привиделась S. W. в белом одеянии...

Образ этой девушки сохранился в его памяти и стал моим прообразом... Впоследствии он порой погружался в задумчивость, слушая меня, ибо ему казалось, что именно так обращалась к нему какая-то женщина. И всегда он вспоминал именно эту девушку! Теперь он все позабыл от страха; он явился к Фрейду в надежде на совет и поддержку. Он вспомнил, что некогда ему очень нравилась дочь Фрейда, и решил, что теперь, дабы угодить отцу, ничего не стоит объяснить все переносом влечения к Вашей дочери.

Вы понимаете, профессор Фрейд, что мне совершенно безразлично, является ли его любовь ко мне переносом чувств к фройляйн S. W. или фройляйн Фрейд; последний перенос мне куда более по вкусу, ибо... мне было бы приятнее служить психосексуальной заменой такой важной особы, как дочь профессора Фрейда... и сверх того, разумеется, говорят, что Ваша дочь хороша собой, и это мне очень льстит, поскольку я сама никогда не осмелилась бы назвать себя хорошенькой.

И все же я подозреваю, что в основе подобного толкования [т. е. толкования Юнга] лежит бессознательная гнусность. Почему?.. Я встретила профессора Фрейда собственной персоной. Он обнаружил определенные особенности характера, которые я тоже однажды заметила, поскольку они, будучи абсолютно подавленными, свойственны и мне, поэтому я и решила, что Юнг должен вызывать у Вас отвращение, и если он вызовет у Вас отвращение, то у меня тоже» [10].

– XX –

Все карты открылись, кажется, игра закончилась и враньё Юнга разоблачено полностью его же пациенткой, студенткой и любовницей. Но нет, несчастная девушка не разобралась, с кем в действительности имеет дело. Оказалось, что все аналитики повязаны одной верёвочкой обмана. Разумеется, вождь этого мошеннического движение, не сговариваясь с Юнгом, только из-за наличия у них общего на всех лживого «коллективного бессознательного», встал на защиту товарища, оказавшегося в беде. Пока еще незнакомой ему лично Сабине он холодно отписал следующее: «Уважаемый коллега, доктор Юнг — мой друг и коллега; я полагаю, что хорошо знаю его и в другом качестве, и поэтому имею основания верить в то, что он не способен на легкомысленное и вульгарное поведение. Мне не по душе роль судьи в его делах личного свойства... однако я не вправе забывать о древнем судебном законе, который гласит audiatur et altera pars [выслушаем и мнение другой стороны].

Не желаете же Вы, чтобы я поступил неразумно. Судя по Вашим письмам, Вы были близкими друзьями... а теперь перестали дружить. Возможно, эта дружба возникла благодаря врачебным консультациям, и, должно быть, его стремление помочь человеку, пребывающему в душевном смятении, вызвало у Вас симпатию? Я склоняюсь к этой мысли, ибо знаю много похожих случаев. Но я понятия не имею — как и по чьей вине все закончилось печально, да и не хочу об этом судить. И если после вышесказанного я обращаюсь к Вам, то лишь затем, чтобы убедить Вас задуматься: не лучше ли Вам самой сдержать или искоренить в душе чувства, пережившие эти близкие отношения, избегнув вмешательства третьей стороны. Если эти замечания покажутся Вам неуместными, то прошу Вас не толковать их превратно» [10].

Одновременно в тоне заговорщика Фрейд успокоил и Юнга: «Я... внушил [Сабине] мысль о более правдоподобном, эндопсихическом развитии событий». Слово «эндопсихический» равносильно слову «внутрипсихический». В общем, большой надобности в использовании именно этого наукообразного словца здесь нет. Из приведенного выше письма к Сабине нам известно, что Фрейд дает ей беспомощные советы не как ученый и даже не как врач-профессионал, а как обыкновенный обыватель, который только и может, что с многозначительным видом развести руками.

Легко сказать «сдержать или искоренить» чувство любви, когда из-за него женщина готова наложить на себя руки. Спохватившись, Фрейд в письме от 7 июня 1909 года пишет Юнгу: «Я написал Шпильрейн... письмо, в котором выставил себя таким идиотом, словно бы я боюсь предложить свои услуги какой-то чересчур рьяной энтузиастке... прежде всего, поэтому я и прошу Вас письменно сообщить, какого рода это дело» [13]. Читатель видит, как запаниковали два гиганта аналитической мысли. Чего стоит один подлый штрих, на который обратил внимание Эткинд. Он написал: «в этот период», когда «развивается довольно грязная ситуация, в которую вовлекаются родители Сабины, жена Юнга и, конечно, Фрейд», у последнего «появляется манера передавать в письмах привет супруге Юнга» [20, с. 175]. Подобная свинская черта характера всегда проявлялась у Фрейда в отношениях с самыми близкими ему друзьями, почему они и отворачивались от него.

В свою очередь, Юнг предательски обвинял во всем случившемся Сабину, пытаясь выставить себя праведником, этаким благородным рыцарем с безупречной репутацией, который, увы, дал слабину и попался на «сексуальные уловки пациентки». Своему «духовнику» он написал: «Дорогой профессор Фрейд, после разрыва с ней я был уверен в ее мстительности и глубоко разочарован лишь тем, что последняя приобрела столь банальную форму... Она явилась ко мне домой, и в ходе вполне мирной беседы выяснилось, что никакие слухи обо мне она не распространяет... Она полностью избавилась от своего переноса и избежала рецидива (лишь разрыдалась после окончательной размолвки). Не поддаваясь бесполезным угрызениям совести, я все же сожалею о своих прегрешениях, ибо большие надежды у моей бывшей пациентки возникли во многом по моей вине...

Ошибочно полагая, будто попался на сексуальные уловки пациентки, я написал ее матери, что, будучи врачом, не намереваюсь потворствовать сексуальным желаниям ее дочери, и поэтому ей следует избавить меня от нее... С большой неохотой я решился исповедаться перед Вами, как перед своим духовником. И теперь осмелюсь просить Вас о большом одолжении: соблаговолите послать записку фройляйн Шпильрейн и заверить ее в том, что я обо всем Вам сообщил... что Вам и ей известно о моей "безупречной чести"... дабы ничто не помешало моей работе» [10].

Тексты писем, кажется, не нуждаются в постороннем комментарии. Читатель сам в состоянии оценить аморальную позицию Юнга и Фрейда, проводившие тайную и подлую игру. Вместо того чтобы утешить бедняжку, Фрейд целиком переходит на сторону виновника. Такая позиция полностью совпадает с его же позицией, занятой по отношению к Вильгельму Флиссу, который по неосторожности, чуть было не отправил на тот свет Эмму Экштейн, когда оставил гнить в ее прооперированном носу полметра марли. Тогда Фрейд счел за долг оправдать и успокоить своего друга.

В письме от 7 июня 1909 года особенно отчетливо чувствуется сговор двух сильных мужчин против одной слабой женщины. В нем Фрейд хвастливо делится с Юнгом своей необыкновенной находчивостью: «Я ответил ей необычайно мудро и чётко, заранее попытавшись по небольшим намёкам разгадать суть дела, прибегнув к шерлок-холмовским методам (что, естественно, мне должно было удаться после полученных от Вас сведений), я порекомендовал ей более достойным образом завершить всё дело, так сказать, эндопсихически» [13]. В письме от 12 июня 1909 года Юнг благодарит Фрейда за «понимание» и за то, что тот обошелся без «головомойки», которою Юнг заслуживал. «Всё это выглядит слишком глупо, но полезно», — написал швейцарец австрийцу.

В свою очередь, Фрейд продолжает успокаивать Юнга, как он однажды успокаивал Флисса (очень сходная, по-моему, здесь ситуация). В письме от 18 июня 1909 года Фрейд пишет Юнгу: «Но Вас бы я хотел попросить, не слишком сильно сейчас сокрушаться и самоуничижаться. Вспомните хотя бы прекрасную метафору Лассаля о взрывающейся в руках химика пробирке: "лишь слегка нахмурив брови из-за сопротивления, оказываемого ему материей, истинный исследователь продолжает и дальше свою работу". Небольшие лабораторные взрывы лежат в природе исследуемого нами материала, этих взрывов нам никогда не удастся полностью избежать. Возможно, что пробирку держали не совсем под тем углом, или слишком быстро нагрели. Но именно таким образом узнаешь об опасностях, связанных с исследуемым материалом, и о том, что нужно делать дальше» [13].

В письме от 21 июня 1909 года Юнг пишет Фрейду: «Когда ситуация накалилась до такой степени, что продолжение отношений неизбежно вело к половому акту, я защитил себя способом, который не может быть морально оправдан… Я написал ее матери, что не являюсь средством удовлетворения сексуальных желаний ее дочери…» [20, с. 178]. Может быть, Лотан искренне поверил Юнгу и на основе этих его лживых заверений доказывает нам, что швейцарский врач-аналитик предотвратил сексуальные отношения с пациенткой? Не знаю, не знаю..., что и думать, но если это так, то Лотан поступил опрометчиво, так как верить Юнгу ни в коем случае нельзя.

Только что процитированный фрагмент письма я нашел в книге Эткинда, но он приводится и в статье Кремериуса. Продолжу цитирование письма уже из нее: «... я сильно сожалею о допущенном мною грехе, — пишет Юнг, — так как я в огромной степени виновен в далеко заходящих притязаниях со стороны моей прежней пациентки... Находясь в плену своих грёз, я чуть ли не стал жертвой сексуальных преследований со стороны моей пациентки, я вынужден был написать её матери о том, что на самом деле я не утолитель сексуальных страстей её дочери, а всего на всего врач, почему она и должна освободить меня от своей дочери. Учитывая же то, что незадолго до того эта пациентка была моей подругой, во многом заслуживающей моего доверия, это нельзя расценить по-другому как подлым поступком, спровоцированным моим страхом, в чём я и вынужден Вам, моему отцу, признаться» [13].

У любого порядочного человека вся эта возня вокруг, пусть слегка тронутой, но глубоко несчастной женщины, вызовет чувство брезгливости. Нравственную репутацию Юнга не может спасти ничего, даже его раскаяния. 4 декабря 1908 года, спустя три дня после рождения сына Франца, он написал своей любовнице: «Я во многом теперь раскаиваюсь, раскаиваюсь в моей слабости и проклинаю судьбу, угрожающую мне… Простите ли Вы мне то, что я таков, каков есть? Что я оскорбляю Вас этим и забыл по отношению к Вам обязанности врача?... Я ищу человека, достойного любви… которому удаётся не обременять любовь социальными достоинствами или недостатками… Моё несчастье заключается в том, что в своей жизни я не могу обходиться без бурной, вечно меняющейся любви… Иначе пострадает моя работа, а она кажется мне более важной, чем актуальные проблемы и страдания. Предоставьте мне в это мгновенье немного от той любви и терпенья, которые я предоставлял Вам во времена Вашей болезни. Теперь болен я…» [11] (это покаяния можно найти также в работе [9]).

Юнг чувствует себя виновным, но люди с его характером совершают подлости также легко, как и раскаиваются за них. Сабине, конечно, больно было узнать о рождении Франца, так как она сама постоянно грезила маленьким Зигфридом, которого должен был подарить ей Юнг. Обидчика Сабины еще можно было бы, скрипя сердцем, простить, если бы он не написал «в своей жизни я не могу обходиться без бурной, вечно меняющейся любви». Действительно, отказаться от всё новых и новых сладострастных утех он мог только через свою кастрацию, на что, естественно, никогда б не решился. В своей жизни Юнг и дальше продолжал совершать предательские поступки в отношении своих возлюбленных. Мне совершенно не понятно, зачем Лотану понадобилось защищать ловеласа; впрочем, об этом мы будем говорить в следующем разделе.

Кризис июня 1909 года, вспыхнувший между Юнгом и Сабиной, в который был вовлечен и Фрейд, в конце концов, разрешился миром. Отцу-основателю достало ума разбушевавшиеся страсти пустить в спокойное русло. Сабине он написал более или менее ободряющее письмо от 24 июня 1909 года, где говорилось: «Уважаемая госпожа коллега, сегодня посредством доктора Юнга я был введён в суть дела, из-за которого Вы хотите меня посетить. Теперь я вижу, что кое-что мне удалось разгадать правильно, а кое-что я сконструировал ошибочно и не в Вашу пользу. Прошу меня извинить. Но меня радует, что опять удовлетворена моя потребность в уважении женщин, что я заблуждался в этом деле, что женщина и здесь остаётся на высоте, и что ошибка исходит со стороны мужчины, а не женщины, как признаёт и мой юный друг. Примите от меня заверения в моей полной симпатии за то достоинство, с которым Вам удалось разрешить конфликт» [13].

Юнгу Фрейд написал 30 июня 1909 года следующее: «Полученное от Вас письмо примирило бы меня и с гораздо большими злодеяниями с Вашей стороны; возможно, я уж слишком пристрастен к Вам. Я написал госпоже Шпильрейн несколько любезных строк, с просьбой о прощении, и сегодня получил от неё ответ... Развязка оказалась удовлетворительной для всех сторон». 13 июля 1909 года Юнг выразил Фрейду слова благодарности: «Прежде всего я хотел бы Вас сердечно поблагодарить за Вашу дружескую помощь в деле Шпильрейн, которое сейчас столь благоприятно завершилось» [13].

Эти запоздалые реверансы не меняют суть дела: Юнг и Фрейд успели продемонстрировать свое подлое нутро. Никакого снисхождения в нравственном аспекте они, конечно, не заслуживают. Отрывки же из двух последних писем являются ни чем иным, как только вежливыми знаками, показывающими, что инцидент исчерпан, и все стороны не имеют друг другу претензий. Вряд ли Сабина имела право на них обижаться. Ее собственное поведения, наверняка, вызвало презрение у двух мужчин и чувство вины у нее самой. Она поняла, с кем в действительности имеет дело, что Фрейд и Юнг ей ни в чем не помогут. Таким образом, эта история посеяла семена взаимного недоверия. Ясно, что Шпильрейн, Юнг и Фрейд в будущем никогда не будут друзьями. Дальше каждый из них мог только притворяться другом. Мы же с вами, дорогой читатель, сделаем свой вывод, который состоит в следующем: лидеры аналитической психотерапии доказали не только низость своей натуры, но также продемонстрировали абсолютную никчемность предлагаемой ими методики оздоровления психики.

5. Оправдание подлости

– XXI –

Теперь посмотрим, как в итоге оценил рассматриваемую нами ситуацию Цви Лотан, автор статьи «В защиту Сабины Шпильрейн» [10]. Вопреки этому названию он грудью становится на защиту Карла Юнга, оправдывая его подлость и непрерывную ложь низкими двойными стандартами, господствовавшими в тогдашнем обществе. «Я не отрицаю эротические чувства Сабины, — пишет он, — я лишь хочу показать, что мужчины всегда остаются мужчинами. И если Сабина воспринимала свое невинное сексуальное увлечение как часть большой любви, то для Юнга оно оставалось всего лишь амурной шалостью, которая казалась мужчинам, приверженцам типичной для тогдашней Европы системы двойных стандартов, чуть ли не самим Богом дарованной привилегией». В другом месте он пишет: «Едва ли резонно рассматривать эти отношения сквозь призму патологии, ибо речь идет о проблемах, связанных с представлениями об институте брака и системой двойных стандартов» [10].

Но, во-первых, в то время в медицинской среде существовали высочайшие стандарты врачебной этики, которые демонстрировал, например, Р.Ф. фон Краффт-Эбинг. Эта фамилия не раз фигурировала в биографии Фрейда, написанная Джонсом. Биограф подробно описывает, какое возмущение со стороны традиционных медиков вызвало неэтичное поведение психоаналитиков. Никто из тогдашних серьезных медиков не сомневался в непреложном правиле: если психотерапевт обнаруживает у себя похотливые наклонности, его прямой долг как можно скорее оставить профессию, в противном случае он совершает должностное преступление. Между прочим, книгу Краффта-Эбинга «Половая психопатия» (1866) анализировал Владимир Соловьев в своей работе «Смысл любви», но о ней позже.

Во-вторых, какие оправдания здесь могут звучать, если швейцарский аналитик прежде всего был врачом? Его профессиональный долг не может находиться в зависимости от уровня безнравственности окружающих. В этих фразах нет ни грана ханжества, поскольку речь идет о нравственной чистоте и предельно объективной правовой экспертизе, по сути дела, классической для всего психоанализа ситуации. Лотан же скатывается на обывательские позиции вроде того, что «все мы люди и все не без греха», «войдите в положение зрелого мужа, которого не удовлетворяет жена, как бы вы сами повели себя?» Помните, в начале статьи [10] Лотан написал: «Юнгу удалось вылечить пациентку благодаря сочувствию, настойчивости и решительности». Ложь! На самом деле, это лечение протекало через постель — приятно, легко и беззаботно. Неприятности начались только тогда, когда бессовестный врач положил глаз на другую пациентку, а прежняя начала жаловаться на него своей матери, отцу и «дедушке» Фрейду, закатывать грандиозные скандалы, бросаясь на своего возлюбленного с кухонным ножом (был и такой инцидент).

Нам известно, что Юнг за свои проделки пытался оправдаться перед матерью Сабины. В ответ на письмо Фрейда от 8 июня 1909 года Сабина написала: «Как я чувствую, Вы тоже лукавите, господин профессор: "audiatur et altera pars". Ведь если бы Вы ориентировались на это высказывание, то Вы бы безо всякого промедления предоставили мне аудиенцию. Хотя понятно и желание избежать неприятной встречи. Не так ли? И великий «Фрейд» не всегда может заметить имеющиеся у него слабости» [13]. К сказанному она приложила переписанный ее рукой текст письма Юнга № 2, который тот отослал ее матери. При этом Сабина добавила: «письмо № 3 я, вообще, не в состоянии переписать; я могу его Вам лишь показать; оно намного больше оскорбляет меня, чем письмо № 2».

Ниже цитируется фрагмент текста из письма № 2: «Итак, я из врача стал для неё другом, перестав отодвигать на задний план мои собственные чувства. Отказаться от своей роли врача мне было тем более легко, что я и не был обязан вести себя как врач, так как я никогда и не стремился получить гонорар, работая с Вашей дочерью. Именно гонорар и устанавливает твёрдые границы между врачом и пациентом. Теперь Вы сможете понять, что дружба между мужчиной и девушкой не может продолжаться неограниченно долго, чтобы при этом когда-нибудь не возникли особые обстоятельства».

Нечто подобное, как мы уже видели, было зафиксировано в дневнике Сабины (см. п. XV). Еще раз воспроизведу написанный ею текст: «Мать сказала, что после того как мы одарили друг другу любовью, невозможно чтобы я и мой друг продолжали оставаться друзьями. Чистая дружба не может долго выдержать мужчину. Если я хорошо к нему отношусь — тогда я захочу любви, а если я постоянно проявляю холодность — тогда это отобьёт у него охоту продолжать отношения». Но продолжим цитировать письмо Юнга матери Сабины.

«Так как что может удержать обоих от того, чтобы не начать пожинать плоды любви? А врач и его пациентка, наоборот, несмотря на то, что могут неограниченно долгое время говорить о разного рода интимностях и пациентка может надеяться получить от врача любые требующиеся ей проявления любви и заботы, не смогут перешагнуть границы, накладываемые этикой врача, так как врач обязан чётко соблюдать свои обязанности и так как его усилия оплачиваются. Именно последнее и накладывает на врача требуемые ограничения.

[Теперь внимание!] Поэтому я [Юнг] предлагаю Вам [матери Сабины], если Вы желаете ограничить мои функции ролью врача, назначить мне гонорар в качестве соответствующей компенсации за предоставляемую мною медицинскую помощь. Тогда Вы сможете быть абсолютно уверенными в том, что я при любых обстоятельствах буду выполнять мои обязанности врача. В роли же друга Вашей дочери мне придётся предоставить всё на волю случая, во власть неизвестной судьбе [прямой шантаж с целью вымогательства денег]. Так как двум друзьям вряд ли кто может помешать заняться тем, чем они хотят [Ну и нахал!].

Дорогая и уважаемая госпожа, хотелось бы надеяться, что Вам удастся правильно понять меня, понять, что во всём этом деле нет никакого хамства с моей стороны, а только чистый опыт и признание в совершённой мной ошибке. Мой гонорар составляет 10 франков за консультацию. Я советую Вам согласиться на такое прозаическое разрешение проблем, так как оно является самым осторожным и не создаёт для будущего никаких проблем...

Я уже говорил Вашей дочери, что всё сексуальное будет исключено и что, всё что произошедшее, было только выражением моей дружеской признательности. Когда это [?] произошло, я находился в очень расслабленном и податливом состоянии, я желал лишь одного, предоставить Вашей дочери доказательства моего полного доверия к ней, моей дружбы, чтобы посредством этого помочь ей достичь внутреннего освобождения. Теперь я понимаю, какая это была грубая ошибка, я действительно очень сильно раскаиваюсь» [13] (часть этого текста приведена также в работе [9]).

По-видимому, здесь речь идет о каком-то грубом насилии со стороны Юнга, которое, однако, не было связано с половым актом. Но в любом случае, кто не чувствует в этих суждениях зачерствелого цинизма, тому лучше не заниматься душевными делами. Отсутствие взимания платы за лечение еще не дает разрешения для установления сексуальных отношений между духовным наставником и душевнобольной. И ещё, пускай амбулаторное «лечение любовью» было недолгим и отношения между Сабиной и Юнгом перешли в отношения между университетским преподавателем и студенткой. Формально ситуация изменилась ненамного, поскольку и в этом новом статусе должны действовать те же этические нормы, что и между врачом и пациенткой.

В заключительной части статьи [10] Лотан написал: «В целом отношения Юнга и Шпильрейн, представлявшие собой нечто среднее между "терапией" в неформальной обстановке, практикой и романом, следует оценивать не по семенам, а по плодам, то есть учитывать не перенос Сабины и контрперенос Юнга, а благо, дарованное обоим…

Отношения, которые сложились между Юнгом и Шпильрейн после того, как Сабину выписали из клиники, никак не назовешь терапией, поскольку Шпильрейн не оплачивала услуги Юнга и считала себя бывшей пациенткой, чему вторил сам Юнг. Похоже, эта "терапия" служила прикрытием для супружеской измены, которое было необходимо только женатому Юнгу, поскольку слухи об адюльтере угрожали его профессиональной репутации. Пытаясь оправдаться перед собой и перед Фрейдом, Юнг именовал эту тайную аферу терапией, намеренно путая реальность с переносом.

Однако к тому времени Сабина уже избавилась от переноса. Она и впрямь была той самой "другой женщиной", которая надеялась, что ради нее Юнг оставит свою жену и подарит ей сына. Окончательно убедившись в безнадежности этих прожектов, она под давлением своей матери и самого Юнга нашла в себе силы для того, чтобы взглянуть правде в лицо, и поставила точку в этой любовной истории, не поднимая шума.

Они расстались, и каждый пошел своим путем; он сошелся с Тони Вольф, Сабина вышла замуж, скорее всего не по любви, как и ее мать, и вскоре произвела на свет девочку, которую нарекла Ренатой, что означает "возрожденная". Они продолжали заниматься психоаналитической и исследовательской деятельностью. Шпильрейн удалось избежать серьезного душевного кризиса, который постиг Юнга после мимолетного погружения в состояние, близкое к психозу, описанное им самим» [10].

Мы видим, что Лотан не понимает, какую глубокую, незаживающую и постоянно кровоточащую рану оставил Юнг в душе Сабины. Она писала: «Для меня наступили ужасные времена после того, как я рассталась с моим другом и стала сражаться с тёмными силами, пытавшимися отнять у меня веру в идеалы. Фактически я не переставала плакать днём и ночью» [9]. Приведя эти слова, аналитик юнговского толка Урсула Вирц написала: «После чтения писем у меня сложилось впечатление, что Сабине Шпильрейн удалось не только чистое выживание. Она возвратила свои проекции, направленные на своего аналитика, и смогла от них избавиться, вырастая из прежних фиксаций и приходя в контакт со своей собственной творческой энергией. Мало кому из женщин, переживших подобное, удалось такое» [9].

И Сабине это не удалось! Разве непонятно, что Юнг остался в ее душе навсегда. Своего мужа, врача Павла Шефтеля, за которого вышла замуж в 1912 году только для того, чтобы забыть Юнга, она никогда не любила. Многие годы как неприкаянная она скиталась по Европе, живя несчастной бродяжкой в Берлине, Мюнхене, Лозанне, Женеве, Москве. Ее муж пошел на фронт, а когда вернулся, женился на другой. Сабина приехала в свой родной Ростов-на-Дону в 1924 году после скандального закрытия Детского дома-лаборатории (рассказ об этом впереди), зрелой матроной, которая просто обязана была воспитывать своих двух дочерей, Ренату и Еву. Из-за детей она вновь соединилась с мужем, у которого ничего не вышло со второй женой. Но, кто знает, о чем она думала всё это время, не снились ли ей по-прежнему сны о Юнге, дорогом ее возлюбленном?

Большая любовь не могла пройти бесследно и для Юнга. В этот период он едва не сошел с ума. Не разобравшись в глубине чувств героев, Вирц, Лотан и прочие аналитики, естественно, не увидели колоссального влияния, которое оказала Сабина на учение Юнга, рукой которого она еще долго водила пером по бумаге, сочиняя совместно с ним его теорию коллективного бессознательного. Ошибка авторов статей мне понятна, их заботой было оправдание швейцарского аналитика, поскольку признание его вины бросило бы тень и на них. Мы же могли наблюдать связь Юнга и Шпильрейн, внимательно читая текст книги «Отношения между Я и бессознательным», приведенный в п. XIII. Основной труд Юнга «Либидо, его метаморфозы и символы» тоже написан, собственно, ею, или, по крайней мере, общим для них бессознательным. Об этом мы позже еще поговорим, а сейчас сосредоточимся на выводах, которые сделал Лотан в работах, написанных им совсем недавно, в 2003 и 2006 году.

– XXII –

В послесловии к книге Шпильрейн С. «Дневник и письма. Женщина между Юнгом и Фрейдом» (2003) Цви Лотан еще больше запутывает читателя. Он пишет: «Независимо от того, каким образом рассматривать эту драму, изнутри, с перспективы участвующих в ней лиц, или извне, с позиции исторических комментаторов или читающей публики, приходится a priori делать выбор между двумя установками:

а) рассматривать эпизод, происшедший между Шпильрейн и Юнгом, в качестве Юнговских внебрачных отношений, что некоторые считают допустимым, а большинство осудит по правовым, моральным или религиозным причинам или

б) рассматривать происшедшее в качестве неправильного поведения, нарушения границ, как случай сексуального злоупотребления, нарушение этики психоанализа, неразрывно связанной с проведением психоаналитической терапии» [11].

У меня сразу же появилось возражение: почему Лотан заставляет своего читателя сделать «выбор между двумя установками»? Разве кому-то не понятно, что имело место и (а) «внебрачные отношения», и (б) «нарушение этики психоанализа», то есть имело место одновременное нарушение этических норм со стороны Юнга, указанных в пунктах (а) и (б).

Далее текст Лотана вообще теряет всякую логику. Дело в том, что оба пункта, (а) и (б), предполагают существование сексуальных отношений между Юнгом и Шпильрейн, в противном случае, мы бы не имели нравственной проблемы. Если бы их отношения оставались в рамках допустимых этических норм, то никакой бы «сексуальной коллизии», как выразился Лотан, у Юнга и Шпильрейн не существовало. Теперь прочтите, что написал Лотан: «Выбор любой из установок [(а) и (б)] зависит от ответа на два вопроса:

1) Какого рода были эти отношения?

2) Возникли ли они ещё во время терапии?»

На первый вопрос мы должны ответить: «Отношения между Юнгом и Шпильрейн имели явно сексуальный оттенок». Отвечая на второй вопрос, который неявно предполагает наш ответ на первый вопрос, мы должны сказать: «Имеются определенные свидетельства тому, что сексуальные отношения между Юнгом и Шпильрейн возникли ещё во время терапии, то есть в период 1905 – 1907 гг.; в период 1907 – 1909 гг. эти отношение достигли кульминации и пошли на спад».

Но посмотрите, как отвечает на вопросы (1) и (2) Лотан и какой выбор он делает из (а) и (б). Он пишет: «На первый вопрос ответили сами Шпильрейн и Юнг: оба всегда отрицали существование сексуальных коллизий [ничего подобного не было, хотя оба пытались по понятным причинам не афишировать свои сексуальные отношения], к тому же ещё больше можно убедиться в этом, читая документы, представленные мной [далее Лотан будет манипулировать цитатами]. А на второй вопрос Шпильрейн ответила отрицательно [этот тезис опровергается словами Сабины, приведенными в конце п. XV], Юнг отвечал по-разному и противоречиво.

Кроме того, — пишет Лотан, — подробное исследование архива убеждает в том, что между Шпильрейн и Юнгом не было чётко структурированных психотерапевтических рамок. Во всяком случае, эту терапию вряд ли можно было назвать психоаналитической терапией на кушетке, с высокой частотой сеансов и соответствующей оплатой. Этого не было ни в начале, в 1905 – 1907 гг., после того как Шпильрейн оставили психиатрическую клинику Бургхёльцли, ни в более поздний период (1907 – 1909 гг.), а потом о терапии уже и речи не могло быть. Сексуальное воздержание (абстиненция) терапевта и его анализанда является необходимой предпосылкой лечения как прежде, так и сейчас, хотя невозможно судить по сегодняшним психоаналитическим меркам о ситуации, сложившейся между Юнгом и Шпильрейн.

Я предполагаю, — подводит итог Лотан, — что Юнг самостоятельно решил рассматривать сложившиеся взаимоотношения как проблему в терапии [б], а отнюдь не как внебрачный конфликт [а]. Именно в таком виде Юнг и представил свою проблему Фрейду. Рассматривая политически, это была тщательно продуманная стратегия, в которой Юнг руководствовался как личностными, так и профессиональными соображениями» [11].

Мне кажется, что в данном случае мы имеем дело с преднамеренным обманом читателя. Из самой постановки проблемы отчетливо вытекает, что Лотан знает, в чём обвиняют Юнга, но пытается неправедными средствами его оправдать. Мы видели, что в статье 1997 года «В защиту Сабины Шпильрейн» он как бы размазал содержание пунктов (а) и (б), сформулированных в 2003 году. В ранней статье автор не выставлял альтернативу — либо (а), либо (б). В ней он писал «В целом отношения Юнга и Шпильрейн, представлявшие собой нечто среднее между "терапией" в неформальной обстановке, практикой [б] и романом [а]… "терапия" [б] служила прикрытием для супружеской измены [а]». В поздней статье он делает упор на (б), фактически, дезавуируя пункт (а). В 2003 году автор стал более настойчиво утверждать, что никаких сексуальных отношений между Шпильрейн и Юнгом не было (1), следовательно, супружеская измена (а) — миф, удобный для противников психоанализа.

В ответ на измененную Лотаном позицию, мы могли бы сказать следующее: «Уважаемый Автор, прочтите свою собственную статью 1997 года, где Вы еще не давали отрицательного ответа на вопрос (1) и не замалчивали пункта (а). Будьте до конца честными и укажите нам, какие ошибки в суждениях и комментариях к документам Вы допустили ранее, что заставило Вас изменить свою первоначальную позицию. Ваша ранее вышедшая статья уже написана достаточно тенденциозно, однако Ваши манипуляции с цитатами в статье 2003 года намного превосходят те, что мы находили в статье 1997 года. Короче говоря, подскажите нам, как согласовать Ваши выводы 1997 года с Вашими же выводами 2003 года?» Вряд ли можно ожидать, что Цви Лотан когда-нибудь сможет ответить на эти вопросы. Нам ничего не остается, как самим взяться за расследование причин изменения позиции Лотана.

– XXIII –

Типичный пример тенденциозного рассмотрения документов демонстрирует следующий пассаж. Лотан пишет: «Сабина Шпильрейн в письме Фрейду так описала сложившееся положение дел… [идет небольшой фрагмент известного нам письма; далее автор комментирует]. Ретроспективно трудно решить, кто кого обманывал, хотя саму Шпильрейн вряд ли можно упрекнуть. И, тем не менее, можно сделать вывод: нечёткий договор о гонораре является таким же опасным нарушением границ, как и любое другое упущение или злоупотребление психоаналитической этикой» [11]. Это, по-моему, какое-то словоблудие, прикрывающее юнговскую беспардонность. Кому тут не ясно, «кто кого обманывал»? Врач виновен во всем, даже в том, что пациентка создала ненормальную с точки зрения морали и права ситуацию. О чём здесь можно рассуждать? Странно, что Лотан не понимает этих элементарных правовых норм.

Ещё пример подтасовки. Лотан целиком цитирует следующее письмо Юнга: «Для фройляйн студентки медицины Сабине Шпильрейн на адрес господина Н. Шпильрейн Ростов н/Дон, Россия, 19. 08. 1908. Русский почтовый штемпель: Ростов-Дон 27. 08. 1908.

Любимая! Только что я получил Ваше дружеское письмо и у меня возникло впечатление, что Вы чувствуете себя в Ростове не совсем хорошо. Понимаю Вас. Я благодарен Вам за Ваши добрые любимые слова. Теперь я вновь совершенно спокоен. Каникулы хорошо успокоили мои нервы. Каждый день я делаю большую прогулку по горам, чаще всего в полном одиночестве. Мне это приносит большую радость. Комплексы начинают занимать присущее им законное место, так что вновь приходит ясность. Вы можете извлечь из дружбы много пользы и моё сердечное пожелание, чтобы Вам удалась Ваша жизнь с минимумом несуразностей и вызываемых ими болей. Никогда не теряйте надежду, что труд, в который Вы вложили душу, приведёт к хорошему концу. Сегодня я могу писать Вам лишь вкратце, так как возвратился домой очень усталым после большой прогулки. Пишите мне постоянно в Бургхёльцли. С сердечной любовью, Ваш Ю.» [11].

Далее Лотан написал: «О существовании этих писем Каротенуто знал, так как он цитировал из них фрагменты, правда, он не догадывался, что их полная публикация может вызвать сомнения в данной им сексуальной интерпретации отношений между Юнгом и Шпильрейн». И снова Лотан не понимает, что наличие подобных писем вовсе не исключает сексуальных отношений. Юнг отправил письмо на адрес отца; письмо могло попасть в его или руки матери; этим, возможно, объясняется некоторая сдержанность в выражении его любви. Но посмотрите, каким образом Лотан пытается доказать отсутствие сексуальных отношений. Он надергал несколько предложений из писем Юнга, в которых была, например, такая фраза: «Ваше письмо, словно солнечный луч, блеснувший между облаками…» [11]. Тем самым Лотан хотел сказать: «Посмотрите, какая светлая и чистая любовь была между Юнгом и Сабиной. О каком сексе, господа, вы здесь говорите?»

Этот мотив особенно отчетливо прозвучал в статье Лотана 2006 года, которая называется «Совращение психоанализом или без оного. Что ищут девушки-еврейки у германских героев и vice versa?». В ней автор категорически заявляет: «Никакого секса между Шпильрейн и Юнгом не существовало». Так называется центральный раздел статьи 2006 года, которая обрамлена небольшими разделами — тенденциозно изложенной «Биографии» и «Заключительным словом».

Говоря об «истинных» отношениях между Юнгом и Шпильрейн, Лотан предположил, что «Он был её первой, страстной, исключительной и безграничной любовью: любовью между Джульеттой и Ромео, которым оказался женатый мужчина. А для Юнга она была, возможно, только новой любовной связью. Шпильрейн отвечала ему мощными романтическими чувствами, в которых он столь сильно нуждался в качестве стимула для своей научной работы» [12]. В другом месте мы читаем: «Взаимоотношения врача [Юнга] с пациенткой [Сабиной] привели к страстным, но по своей сути, платоническим любовным отношениям, которые Шпильрейн из-за присущей им нежности называла "поэзией", то есть, они обходились без коитуса. В соответствии с этой гипотезой "платонический" здесь означает проявление чувств в сопровождении объятий, прикосновений и поцелуев, то есть "чистая" любовь» [12].

После этих слов кто-то может сказать: «Автор статьи просто введен в заблуждение какими-то отдельными фразами из их переписки». Нет, говорю я, мы имеем дело с сознательным обманом, когда автор умышленно утаивает от читателя компрометирующие факты и выставляет на передний план «романтические чувства» влюбленных, ведущих на самом деле вполне нормальную сексуальную жизнь. В этой связи можно вспомнить русских поэтов-символистов, непрерывно пишущих о романтических чувствах любви, которые вместе с тем устраивали умопомрачительные оргии. Чтобы понять совместимость плотской и платонической любви нужно лишь поближе познакомиться с биографиями видных представителей «Серебряного века». Тогда мы узнаем, какой «поэтической» любовью жили Вячеслав Иванов, супруги Мережковский – Гиппиус с их общим друг Философом, а также супруги Блок – Менделеева с Белым и т.д. Я допускаю, что мы имеем дело с неким самообманом Лотана, то есть с его заблуждением, но лишь при условии, что это заблуждение вызвано явным желанием автора во что бы то ни стало выставить участников скандала в незапятнанном виде. Однако и в этом случае его самообман будет мало чем отличаться от его обмана.

Каким образом Лотан добивается положительного эффекта в своей последней статье 2006 года? Примерно так же, как и в предыдущей 2003 года. Например, он пишет: «В 24 года Шпильрейн, как она рассказывала, была "безвинной" девушкой: "Мои родители, прежде всего мать, гордились "чистотой" и "наивностью" своей дочери; да и мои коллежанки не стремились "осквернить" меня сексуальным просвещением. В гимназии ради хорошего воспитания из преподавания естественнонаучных предметов был удалён материал, касающийся оплодотворения животных. Под конец я и сама предалась своей "безвинности", испытывая страх перед возможностью сексуального осквернения. Вот так и получилось, что о сексуальных вещах кое-что я узнала только после поступления в университет из лекций по зоологии"» [12].

Лотан слишком полагается на сию минутное настроение Сабины и полностью игнорирует ее сексуально ориентированную психику. Мне сложно сказать, кого и с какой целью Сабина обманывает здесь. Однако из всего письменного массива, относящегося к ней, мы знаем, что задолго до «поступления в университет» она прекрасно была осведомлена о «сексуальных вещах». То, что она с детства занималась мастурбацией и хотела иметь от Юнга ребенка, однозначно доказывает, что она жила богатыми сексуальными фантазиями. Лотан же, процитировав ее неискренние строчки, начал уверять нас в абсолютной невинности Сабины, говоря, что она чиста, как слеза младенца. Ну, разве это не спланированная акция по одурачиванию читателя?

– XXIV –

Хочу процитировать важный отрывок из послесловия к книге 2003 года, который дает более или менее отчетливое представление путаной позиции Лотана. Он пишет: «Наибольший и до сих пор непризнанный вклад в психоанализ Юнга и Шпильрейн — неустранимая роль любви и симпатии для успеха психотерапии… Если мы будем учитывать различие между ориентированной на реальность терапевтической любовью и любовью в переносе, нам гораздо быстрее удастся разобраться в трёх различных оценках взаимоотношений Шпильрейн и Юнга, так как эти взаимоотношения можно рассматривать:

1) под углом веры в существование сексуального соблазна женщиной: сам Юнг (а после него мужчины, комментировавшие случай, и среди них Фрейд, а потом Каротенуто) описывал Шпильрейн как психотического каннибала, уничтожавшего психику, как архетипическую соблазнительницу, поймавшую в свои путы неопытного Юнга и спровоцировавшую у него психотический контрперенос;

2) под углом веры в существование сексуальных злоупотреблений: такие авторы как Кремериус рассматривали Юнга в его контрпереносе агрессором, сексуально злоупотребившим Шпильрейн, оказавшейся в роли беспомощной жертвы;

3) под углом веры в существование сексуального скандала, на что опирается Richebacher (2000).

Комментарий к 1): Шпильрейн не соблазняла Юнга, хотя тому и не удалось это заметить. Вначале у Шпильрейн обнаруживается отцовский (и материнский) перенос, а после этого пубертатные грёзы, а со временем появляется глубокая любовь к Юнгу и желание выйти за него замуж.

Комментарий к 2): Юнг не злоупотребил Шпильрейн, он оделил её в Бургхёльцли (1904 – 1905) любовью и эмоциональной поддержкой, а с 1908 года в свою очередь просил её о том же. Возможно, Юнг действительно ввёл Сабину в заблуждение, говоря, что ради неё бросит свою жену, в этом сейчас трудно разобраться, но, несомненно то, что Юнг считал, что Шпильрейн будет полезной для него и его творчества — Юнг придавал огромное значение и тому, и другому. В любом случае, невозможно больше защищать мнение, что Шпильрейн оказалась жертвой злоупотреблений со стороны Юнга.

Комментарий к 3): Где же здесь скандал? Скандал происходит в публичном месте, скажем путём разоблачения в прессе или обращения в суд. Здесь же перед нами нет никакого скандала, ни внутри, ни снаружи, так как ни во время терапии, ни после её завершения невозможно доказать наличия сексуальных контактов. Скандал обнаруживается лишь в фантазиях Юнга. Не существует никакого "вытесненного скандала", относящегося к самому началу развития психоанализа, якобы реально существовавшего по мнению Richebacher (2000). Я специально прочитал информацию о публичном скандале в статьях газеты Neuen Zurcher Zeitung за 1911/1912 годы, чтобы составить собственное мнение. Можно сказать, что с самого начала психоанализ Фрейда был окружён скандалами, зачинщиками которых были, например, Краффт-Эбинг в Вене и Ашаффенбург в Германии.

Три несоответствующих истине подхода, которые мы представили читателю, свидетельствуют лишь о том, что сексуальный товар всегда продаётся хорошо» [11].

Человеку, который таким образом представляет известные нам события, трудно что-либо объяснить. Он всегда будет отстаивать правоту психоаналитиков, хотя всем тем, кто не одурманен фрейдистской идеологией давным-давно понятно, что продавцами «сексуального товара» всегда были и до сих пор остаются как раз психоаналитики. Главный вывод Лотана строится на доводе: «…перед нами нет никакого скандала, ни внутри, ни снаружи, так как ни во время терапии, ни после её завершения невозможно доказать наличия сексуальных контактов». Ну что на это скажешь? Лотан слеп; он вчитываетсяся в тексты найденных в подвале дворца Вильсона документов и никак не может найти подтверждение тому, что на юридическом языке называется res in re — проникновение мужского полового органа в женский. «Секса не было, — возмущенно кричит он, — ведь никто из участников событий не написал явным образом res in re».

Между тем элементарное знание психологии Юнга и его манеры вводить в заблуждение окружающих, не оставляет никакой надежды на то, что он поступил с Сабиной как-то иначе, чем до нее с Эммой Раушенбах — пациенткой, ставшей его женой, — и после нее с Тони Вольф — тоже пациенткой и студенткой, которая, как и Сабина Шпильрейн, была темпераментной еврейкой, во многом напоминавшую предшественницу. Если брать во внимание не только 9-летний период с 1904 по 1913 год, в течение которого Юнг общался с Сабиной, но и весь 40-летний период его сожительства с Тони, то мы быстро поймем естественный ход событий. Не мог обаятельный и здоровенный мужчина, 185-сантиметрового роста, атлетического сложения, который обожал готовить на костре себе пищу, который время от времени занимался тяжелым физическим трудом каменщика, жил в построенном им доме без электричества и водопровода, частенько покидая семейный очаг, чтобы провести несколько дней в далеко стоящей башне, который каждодневно колол дрова, получая сказочное наслаждение от ведения простой сельской жизни, испытывая настоящий экстаз от свежескошенной травы, — ну, не мог этот Дионис обойтись без любовницы.

Юнг слишком любил жизнь, чтобы отказывать себе в сексуальном удовольствии. Он был хитер, циничен и в этом ничуть не уступал Фрейду. Не верьте доводам тех, кто лепит из него и Фрейда импотентов, денно и нощно думающих об абстрактных теориях. В центре внимания обоих находились одни амурные дела, вокруг которых они пытались возвести наукообразный частокол из привидевшихся им грёз. Швейцарский целитель, почитающий средневекового врача и шарлатана-алхимика Парацельса за внеземное божество, никогда не был совестливым врачевателем заблудших душ несчастных девушек, как изображает его Лотан, этаким романтическим пай-мальчиком, дарящим своим пациенткам лишь цветы-незабудки. Юнг бы настоящим жеребцом, который, однако, помимо овса и кобылиц, имел интеллектуальную потребность в рисовании и созерцании языческих религиозно-мистических картин.

– XXV –

Теперь кратко разберем статью [13] фрейбургского психоаналитика Йоханнеса Кремериуса (Cremerius) под названием «Сабина Шпильрейн — одна из первых жертв психоаналитической профполитики (О предыстории психоаналитического движения)». Данная работа, как и работы Лотана, обходит стороной важную для нас тему, связанную с установлением влияния конкретных Я на формирование учения Юнга о коллективном бессознательном. Тем не менее ее содержание несет полезную для нас личностную информацию о главных героях психодрамы периода пребывания Юнга и Шпильрейн в лоне теоретико-сексуальных иллюзий Фрейда.

Статье Кремериуса предпослан эпиграф: «У власти не бывает белых ручек», который выражает основной вектор критики. Автор старается показать, что Сабина Шпильрейн стала жертвой политической игры, связанной с передачей власти от австрийского отца-основателя международного движения психоаналитиков своему предполагаемому швейцарскому приемнику. Я не разделяю пафоса этой идеи, не думаю, что этот мотив может что-либо объяснить в трагедии самой Сабины. Разумеется, ее история помогла высветить несимпатичную физиономию той власти, которая стояла у истоков психоаналитического движения. Однако неэтичность общей ситуация была вызвана не озабоченностью престарелого Фрейда передачей своих полномочий молодому Юнгу, а безнравственностью характеров указанных лиц. Если бы они изначально были достойными людьми, то и вопрос передачи власти никого бы больно не задел.

Я уверен, что любовная пара Сабина – Юнг идеальным образом вписывается в эпоху сексуальной революции периода 1880 – 1920 гг. Где б они ни жили, с ними произошло ровно то же, что с ними и произошло. Думаю, они прекрасно бы чувствовали себя в России, в компании Вячеслава Иванова, Мережковского, Гиппиус, Белого, Блока и прочих поэтов-символистов, для которых эротизм и мистика были на первом месте. В сущности, они были такими же сумасшедшими романтиками, как и только что названные поэты. Об этом у нас еще будет время поговорить.

Кремериус же считает, что в событиях, связанных с именем Сабины, «мы находим первые следы того насильственного развития, который стал характерным для институционализированного психоанализа. На состоявшемся в Нюрнберге конгрессе (1910) мы уже не найдём и намёка на эти следы, сохраняются только приметные, каждому бросающиеся в глаза черты власти. Название, которое подобрал с согласия Фрейда Ференци, "Психоаналитическое движение", сигнализирует начало новой эры. В качестве инструмента власти Психоаналитическое движение должно вскоре претерпеть судьбу любого движения — политической или религиозной природы, — сражающегося за получение и сохранение власти, которая будет консервировать идеи, защищая их от изменений и забвения за стенами одного из учреждаемых аппаратов.

Ради сохранения власти Фрейд, а после него психоаналитические функционеры, обладали властью, позволявшей им приспосабливаться, идти на компромиссы и проявлять готовность к злостным альянсам типа спорного сообщничества или даже соучастия в недобрых делах. Естественно, что при этом руки никак не могут оставаться чистыми, приходится отказываться от прежних твёрдых принципов, жертвовать существенными программными пунктами. Следы этого, как я хочу сейчас показать, — пишет Кремериус, — берут своё начало в истории Шпильрейн – Юнг – Фрейд. Здесь Фрейд впервые начинает заниматься реализацией насильственных планов в борьбе за власть (смотри его письмо к Ференци во втором томе джонсовской биографии Фрейда), вымазывая свои руки в интересах власти. Чтобы не потерять Юнга как кронпринца и будущего вождя Международного Психоаналитического общества, Фрейд входит с ним в тайный сговор, жертвуя многим и прежде всего честью Сабины Шпильрейн» [13].

Написано сердито, умно, но в корне ошибочно. Надо полагать, что за потерю девической чести Фрейд всё-таки не несет ответственности. Кремериус же пытается применить общий социальный закон функционирования политических, религиозных, экономических и прочих ассоциаций, организаций и партий к очень личной драме двух влюбленных людей. Ясно, что несчастье произошло по более частной причине. Уже говорилось, что Юнгу, очевидно, наскучила прежняя любовница, и он решил завести себе другую. Из-за денег он не хотел разводиться со своей женой и ради истерички-любовницы уходить из богатого дома он, конечно, не собирался. Именно в этом кроятся истоки трагедии Сабины, которая заведомо безуспешно строила планы в отношении Юнга — сначала своего врача, а потом преподавателя. Другими словами, виной ее трагедии является ее же собственная наивность, которую может понять любой зрелый мужчина.

Что касается Фрейда, то его нежелание помочь Сабине объясняется лишь черствостью его натуры. В работах [1], [2], [3] об этой особенности фрейдовского характера было сказано предостаточно. В них показано, что родоначальник психоанализа никогда не руководствовался чувством сострадания. Его пациентами становились лишь те больные, которые могли либо щедро оплатить лечение, либо полезные, возможно, небогатые, но послушные и преданные ему люди, которых он использовал с целью продвижения своего учения в жизнь.

По отношению к Юнгу Фрейд вел себя примерно так же, как в свое время он вел себя с Брейером, Флейшлем, Флиссом, Адлером, Ранком и прочими его друзьями-врагами. Сначала он прямо-таки влюблялся в своего нового друга, связывал с ним самые радужные надежды. Однако его собственный скверный нрав рано или поздно приводил к разрыву отношений, и этот друг превращался в ненавистного врага. Можно не сомневаться, если бы Фрейд встретился с Юнгом и Сабиной, когда еще был сам молодым, то вся история повторилась бы в точности или еще в худшем варианте.

В общем, Фрейда окружали пресмыкающиеся бездарности [15], которых он откровенно презирал. Все мало-мальски талантливые, самостоятельно и творчески мыслящие люди покидали созданное им Общество. Когда на горизонте появлялся новый способный человек — а Юнг, несомненно, был таковым, — Фрейд, естественно, хотел отдать ему часть функций по руководству разросшейся организации. Однако все разговоры о передаче власти от Фрейда к Юнгу является чистейшей фикцией. Надо совершенно не знать характера отца-основателя, чтобы допускать мысль, будто он когда-нибудь серьезно подумывал о лишении себя властных полномочий. Фрейд упивался властью и убрал бы с дороги всякого, кто б эту власть мог серьезно поколебать. Швейцарец Юнг нужен был ему наравне с англичанином Джонсом лишь для того, чтобы его детище не обзывали обидными словами «еврейская психотерапия».

В одном из писем, направленном Юнгу, Фрейд писал: «Учитывая твердость и независимость Вашего характера, Ваше германское происхождение, которое позволит Вам добиться расположения публики куда скорее, чем мне, Вы, наверняка, сможете лучше всех, кого я знаю, справиться с этой миссией» [9]. Это обыкновенный комплиментарный реверанс, из которого вовсе не вытекает желание престарелого лидера психоаналитического движения передать власть кому бы то ни было.

Кремериус чувствует, как подло поступил Фрейд, понимает, что этим он скомпрометировал всё психоаналитическое движение, но не знает, как оправдать его подлость. Мы видим, что автор статьи [13] безгранично верит в добропорядочность и силу ума своего кумира, уверен, что стоило родоначальнику волшебного учения проанализировать всех участников, втянутых в конфликт, и неприятностей можно было бы избежать. Эта утопическое соображение представляется мне какой-то дикой слепотой, которую никак не ожидаешь обнаружить у зрелого аналитика. Послушайте, какой абсурдный выход нашел Кремериус для своего кумира:

«Когда я спрашиваю себя, а может быть в данном случае не было никаких других средств разрешить проблему, как то, что произошло, то я нахожу, что в психоанализе было предостаточно эффективных средств. Не было ли бы самым простым то, что Фрейд взял бы да и проанализировал своё тайное сообщничество и помог и двум другим сделать тоже самое? Таким способом всем бы была оказана помощь и то, чего они опасались, скандала, было бы эффективно предотвращёно. "Дела" психоанализа тогда бы никак не пострадали» [13].

Святая простота! Насколько нужно обманываться в способностях Фрейда, чтобы написать такое! Эту наивность Кремериус демонстрирует и дальше. Например, он удивлен нежеланием отца-основателя психоанализа, быть более осведомленным в проблемах с Сабиной, «вопреки столь характерной для Фрейда потребности в точности в любых клинических вопросах» [13]. Мне же кажется вполне закономерной бездушная реакция лидера на первые письма, присланные ему одним из его обожателей. Хорош же был Фрейд, когда б сломя голову, бросил все дела и занялся какой-то сумасшедшей из России. Так идолы не ведут себя перед своими фанатичными поклонниками.

Лишь незадолго до кульминационной развязки Фрейд в ответ на письмо Юнга от 7 марта 1909 года через два дня написал ему: «И до меня просочились слухи о той пациентке, с невротической благодарностью которой Вы познакомились в форме пренебрежения и презрения. При своём посещении Мутманн говорил о даме, которая представилась ему как Ваша любовница... Но мы были едины с ним во мнении, что дело обстоит иначе, что оно вообще необъяснимо без учёта невротического состояния наушницы» [13]. Вот типичный ответ в духе Фрейда: здесь есть и его принципиальное пренебрежение к женщине, потому что она женщины, а они с Юнгом мужчины, здесь проявилась и любовь его самого ко всякого рода сплетням, сваливая этот грех на женщин. Заметим, что обвинять Шпильрейн в наушничестве было крайне несправедливо. Напротив, она держалась намного благороднее тех двух джентльменов, которых неученая часть человечества считает гениями психологии.

Еще через два дня, 11 марта 1909 года, Юнг отвечает Фрейду беззастенчивой ложью: «Распространяемый Мутманном слух мне совершенно непонятен. У меня действительно никогда не было любовницы, я, наверное, вообще являюсь самым невинным из всех супругов. Потому у меня и возникает в таких случаях огромная моральная реакция! Я даже и догадываться не могу, о ком бы мог говорить Мутманн. Не думаю, что речь идёт именно о той пациентке, о которой я писал в прошлый раз. На меня просто наводят ужас подобного рода слухи» [13].

Имей после этого дело с этими аналитиками. От пациентов они требуют предельной искренности, готовы вытряхнуть душу из них, сами же даже между собой никогда не бывают откровенными. Автор, оправдывающий всю эту гнусность, сам демонстрирует свой невысокий моральный уровень.

6. Секс-коммунизм

– XXVI –

Трудно понять, зачем Кремериусу, Лотану и другим аналитикам понадобилось обвинять викторианскую эпоху в двойных стандартов, когда им отлично известно, что безнравственность поселилась в конкретных душах основателей новой психотерапии? Эти циничные люди просто культивировали аморальность как принцип своей медицинской практики и всячески открещивались от «этических орденов». Так, например, в ответ на осторожное предложение Фрейда присоединить всё психоаналитическое движение к «Международному ордену этики и культуры», инициированному Форелем, Юнг в письме от 11 февраля 1910 года писал, что им лучше оставаться в лоне языческой первобытности и наслаждаться нагим естеством, как наслаждаются им дикие животные.

«Вы действительно думаете, — пишет Юнг Фрейду, — что этот орден окажет нам какую-либо практическую пользу? Не является ли эта форелевская коалиция против глупости и всего дурного тем, что мы, конечно же, должны любить, чтобы хотя бы немного освободиться от навязчивой добродетели, делающей нас больными и запрещающей радоваться жизни? Если какая-то коалиция хочет что-то значить этически, то она не должна быть искусственной... Я думаю, что у психоанализа есть более прекрасная и универсальная задача, чем простое вхождение в этический орден. Думаю, что психоанализу ещё нужно предоставить какое-то время на то, чтобы ему удалось из многих центров просочиться в народы, вновь оживить вкус к символике и мифам у интеллигенции, а христианство осторожно возвратить к вере в пророчествующего Бога виноградной лозы [распутному Дионису или Вакху]; психоанализ должен поглотить в себя всю экстатическую силу христианства, и всё это ради одного, ради того, чтобы культ и священный миф сделались тем, чем они и были раньше, а именно, опьяняющим праздником радости, где человек в своей этичности и святости имеет право оставаться зверем» [13].

Философию «девственной» жизни, незнающей стыда, которую исповедовал Юнг вместе со своим пациентом-учителем Отто Гроссом, философию, которую он фактически претворил в месте своего обитания, прекрасно описал Ричард Нолл (Richard Noll) в своем исследовательском труде «Арийский Христос. Тайная жизнь Карла Юнга». Разъясняя мировоззрения Юнга и Гросса, Нолл писал: «Если верно то, что в течение десятков тысяч лет наши древнейшие человеческие предки жили небольшими кочующими и полигамными группами, то у современных людей не успели развиться все необходимые механизмы для адаптации в условиях урбанистического, индустриального окружения. Поскольку адаптация развивается лишь постепенно с течением времени, последние пять тысяч лет (или что-то около этого) писанной истории были недостаточны для того, чтобы с помощью естественного отбора полностью изменилось население земли. В качестве современных социобилогов и "эволюционистских психологов" Гросс и Юнг были уверены в том, что в плане репродуктивных стратегий люди остаются с биологической точки зрения крайне примитивными.

В связи с этим полигамия рассматривалась как идущий от предков сильнейший импульс, который способен управлять даже современными людьми. Цивилизация, невзирая на множество ее замечательных качеств, имеет тенденцию приносить людям ущерб путем создания социальных условностей, вынуждающих их подавлять свою подлинно варварскую натуру. Для того чтобы восстановить у людей физическое и психологическое здоровье, необходимо свести до минимума компромиссы, на которые они идут в угоду социально-этическим нормам. Инстинктивная, творческая энергия, утраченная ввиду репрессивного воздействия со стороны общества, может быть восстановлена посредством разрушения общественных правил, особенно когда речь идет о "созидательной жизненной силе" сексуальности. Необходимо сломать семейные, общественные и религиозные кандалы. Если мы будем любить свободно, инстинктивно, невинно и щедро (т.е. жить полигамией), то сможем высвободить древние созидательные энергии тела и бессознательного разума и вывести людей на новый уровень бытия» [16, с. 129 – 130].

Отто Гросс оказал колоссальное влияние на формирование теоретических и чисто житейских взглядов Карла Юнга наряду с Сабиной Шпильрейн и Зигмундом Фрейдом. Без описания этого воздействия биография швейцарского аналитика будет неполной. Лотан в разобранной нами выше статье 1997 года писал: «В поисках оправдания Юнг обращается также к идее полигамии, о которой он был много наслышан от своего пациента, доктора медицины Отто Гросса (1877 – 1919 гг.), любителя наркотиков и сексуальных утех, по всей видимости, любого рода…

В 1908 году Гросс взял консультацию у Фрейда, который счел его слишком темпераментным пациентом и направил к Юнгу. Судя по переписке Фрейда и Юнга, этот enfant terrible доставил Юнгу немало неприятностей. С Гроссом Юнг был знаком давно, еще за два года до того, как он стал его пациентом, Юнг писал Фрейду: "Доктор Гросс сообщил мне, что решил покончить с переносом, превращая людей в распутников. По его словам, перенос на аналитика и связанная с ним фиксация на личности являются попросту символами моногамии и, следовательно, симптомами регрессии. Между тем, истинно здоровым является для невротика состояние безнравственное. Поэтому он сравнивает Вас с Ницше"» [10].

Об этом сравнении писал и Вильгельм Штекель: «…в своей вдохновенной речи [имеется в виду речь Гросса в сентябре 1907 года в Амстердаме на конгрессе по нейропсихиатрии, на котором выступал и Юнг] сравнил Фрейда с Ницше и провозгласил его разрушителем старых предрассудков и расширяющим психологические горизонты научным революционером» [16, с. 120]. Для Фрейда это означало наивысшую похвалу. Леонард Франк, рассказывал, что Гросс настолько влюбился в немецкого философа, что «знал всего Ницше наизусть» [16, с. 115].

Когда Гросс стал пациентом Юнга, Фрейд прочитал следующие строки, написанные врачом-аналитиком из Швейцарии: «Ничего более неприятного испытывать мне еще не приходилось, поскольку в Гроссе я обнаружил нечто, свойственное мне самому, и он часто бывает похожим на моего двойника, хотя и по причине dementia praecox» [1]. Действительно, поначалу Юнг испытывал к Гроссу определенное отвращение. «Я думаю, — писал он Фрейду, — Гросс и новейшие исследователи слишком далеко заходят в использовании сексуального фактора, который не требует ни особого ума, ни вкуса; он отличается удобством применения и потому может быть чем угодно, только не культуропорождающим моментом» [16, с. 121]. Но почему-то у ханжески настроенного Фрейда взгляды Гросса не вызывали аллергию. Напротив, метр всячески уговаривал Юнга согласиться на анализ, так как общение с этим пациентом, непременно, должно обогатить обоих.

О Гроссе вспомнил и Кремериус: «Ведь Юнг ещё до начала афёры со Шпильрейн написал Фрейду письмо об Отто Гроссе, своём пациенте, в котором он с восхищением цитировал слова Гросса: "Истинно здоровым состоянием невротика будет сексуальная распущенность"» [13]. Сейчас я процитирую важное место из письма Юнга Фрейду от 4 июня 1909 года в переводе Николаева, которое частично уже приводилось мной в переводе Панкова. Работая со Шпильрейн, Юнг говорит Фрейду, что «это похоже на работу с Гроссом, так как это тоже случай борьбы с отцом; я пытался, чёрт побери, лечить пациентку бесплатно (!) с таким огромнейшим ("огромным количеством центнеров") терпением, злоупотребляя ради этого даже дружбой... Во всём этом деле мне несколько мешали в работе лезущие в голову идеи Гросса (о не сдерживании сексуального влечения и полигамии)... И Гросс, и Шпильрейн — всё это мой горький опыт. Ни одному из других моих пациентов я не отдал столько дружеского участия, и тем не менее именно эти двое заставили меня наиболее сильно страдать» [13].

Отто Гросса обвиняли во всех тяжких, когда речь заходила об измене и полигамии, но отец-основатель психоанализа, его непосредственный опекун, всегда находился вне подозрения. «Что касается Фрейда, — написал Лотан, — то он, понимая ханжескую сущность половой морали цивилизованного общества, предпочитал соблюдать приличие и никогда не вступал в сексуальные отношения со своими пациентами» [10]. В половой распущенности современные приверженцы фрейдизма могли обвинить кого угодно, но только не Фрейда; в его святость они верили беззаветно. Никто из близкого окружения Фрейда не знал о его личной жизни и тёмных делишках, но каждый уверенно заявлял, что подозревать его в половых связях с пациентками — форменное кощунство.

Это заблуждение проистекало оттого, что Фрейд был самым скрытным человеком из всех известных аналитиках и частенько читал нравоучения своим сподвижникам, которые не раз и не два были замечены в любовных связях со своими душевнобольными. Святость апостолов Фрейда тоже не вызывала больших сомнений у нынешних хранителей культа. Однако, кому из современных аналитиков не известны строки из дневника пациентки Анаис Нин, которая впоследствии стала женой Отта Ранка? «Внезапно он [Ранк] жадно поцеловал меня. Потом заставил меня лечь под него, и мы целовались до самозабвения; мы знали, что должны остановиться, но не могли, и я, опьяненная, как и он, вдруг почувствовала, что пью его сперму» [17]. Кто б мог подумать на Ранка, что он способен на это? Нет, уважаемые историки психоанализа, все — от Фрейда до Гросса, включая, разумеется, Юнга, — искали полового удовлетворения на стороне. И этому способствовала не викторианские нравы двойных стандартов, доставшиеся якобы психоаналитикам от ушедшего века, а секс-коммунизм — новая философия полигамии, созданная в недрах народившегося класса врачей-аналитиков.

– XXVII –

Гроссу Ричард Нолл посвятил пятую главу «Полигамия», которая, если опустить преамбулу, начинается так: «По всеобщему признанию, Отто Гросс был наиболее опасным представителем своего поколения — угрозой для буржуазно-христианского универсума германской Европы. Он никогда не буйствовал, скорее наоборот. Но он обладал ужасной способностью подстрекать других вести себя распутно, поддаваться инстинктивному импульсу. Гросс был великим разрушителем связей, пакостником, а также любимцем армии женщин, которых он хотя бы на короткое время доводил до умопомешательства. Он довел одну свою пациентку-любовницу до самоубийства, а чуть позднее и другая его пациентка умерла при сходных обстоятельствах. Современники описывали Гросса как блистательную, творческую, харизматическую и беспокойную личность. Он был врачом-ницшеанцем, психоаналитиком-фрейдистом, анархистом, высокопоставленным жрецом сексуального освобождения, мастером оргий, врагом патриархата, а также безудержным потребителем кокаина и морфия. Его любили и ненавидели с одинаковой силой, для одних он был источником заразы, а для других — целителем. Он был рыжевато-белым Дионисом.

Зигмунд Фрейд считал его гением. Юнгу он однажды сказал: "Вы, на самом деле, единственный, кто может внести свой оригинальный вклад; не считая, быть может, только О. Гросса, но, к сожалению, ему не достает здоровья". Эрнст Джонс встречался с Гроссом в 1907 и 1908 гг. в Мюнхене с целью получить от него начальные инструкции по методам психоанализа. Джонс говорил, что "из всех тех людей, которых я когда-либо встречал, Гросс был наиболее близок к романтическому идеалу гения и одновременно являлся подтверждением предположения о сходстве гениальности и умопомешательства, поскольку он страдал явным психическим расстройством, которое на моих глазах переросло в убийство, помещение в психиатрическую больницу и в суицид". Для Юнга он был чем-то значительно большим, но ни он, ни его последователи никогда этого не признавали. Перерабатывая в течение всей своей жизни свои напечатанные работы, Юнг старательно удалял оттуда упоминания о коллегах, ставших жертвами скандала или самоубийства. Отто Гросс явно был одним из них. Тем не менее, юнговское катастрофическое столкновение с Гроссом является критическим эпизодом в истории его тайной жизни» [16, с. 110 – 111].

Далее Нолл рассказывает об отце Отто Гросса, Гансе Гроссе, который, как и сын, был известным психиатром. Однако их взгляды сильно отличались: старший защищал традиционные ценности христианско-буржуазного общества, младший с головой окунулся в богемный мир сексуальной распущенности. Как и Фрейд (см. главу 6 книги [1] «Кокаиновая теория»), Гросс с 1898 года стал экспериментировать с наркотиками, сделавшись впоследствии, как и Флейшль, морфинистом. В 1907 году Гросс написал книжку, в которой до небес превозносил метод Фрейда в противоположность теории Крапелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве.

«Эта небольшая книжица, — пишет Нолл, — понравилась Фрейду, и вскоре Гросс стал желанным гостем в венском психоаналитическом кружке. Фрейд рассматривал Гросса в качестве особенно выгодного приобретения — ведь тот имел известность и, так же как и Юнг, был арийцем» [16, с. 114]. Нолл приводит слова биографа Фрейда, Эрнста Джонса, где говорится, что совершенно спятивший Гросс «хочет возбудить судебный процесс с целью доказать ценность психоанализа, привлечь к ответственности Крапелина и продемонстрировать свое пренебрежение перед миром!» [16, с. 126].

Нолл в деталях описывает богемную жизнь сливок общества, которой наслаждалась Европа до начала первой мировой войны. Вот несколько штрихов, которые приводит автор книги «Арийский Христос», изучив мемуары современников той ушедшей эпохи. «Франк вспоминает, что за каким бы столом ни появлялся Гросс, там всегда вспыхивала дискуссия о ниспровержении существующей политической и социальной структуры и о необходимости сексуальной свободы. Гросс проводил импровизированные психоаналитические сеансы, длившиеся всю ночь и державшие аудиторию в завороженном состоянии. Командуя пациентами с помощью своих голубых глаз, он беспрерывно настаивал: "Nichts verdraengen!" — "Ничего не подавляй!" Они повиновались.

Эрих Мюзем — архетипический богемщик, писатель, анархист, революционер, асконский оргиаст и бисексуал — никак не мог до конца преодолеть в себе вытеснения, возникшие у него вследствие "буржуазного воспитания", полученного им в Любеке, до тех пор, пока Гросс не прозанимался с ним анализом шесть недель кряду день ото дня. Мюзем был настолько потрясен этим опытом, что написал письмо Фрейду с благодарностью за изобретение психоанализа. Мюзем высказывал Фрейду изумление перед тем фактом, что он пережил облегчение, отследив свои симптомы вплоть до их первоначальных истоков» [16, с. 115]. «Социолог Макс Вебер и его жена Марианна, — продолжает Нолл, — были непосредственными свидетелями харизматического воздействия Гросса и оба не приняли поддерживаемую им теорию культурной ревитализации посредством сексуального раскрепощения. "Было бы ошибкой превращать определенные психиатрические прозрения в пророчество о всемирном искуплении", — безуспешно предупреждали Веберы своих друзей, наблюдая, как на их глазах разрушаются и гибнут семьи» [16, с. 117].

Нолл привел фрагмент из мемуаров Марианны Вебер, касающийся господствующей в богемной Европе философии секс-коммунизма и ее вдохновителя Гросса: «Молодой психиатр, последователь Фрейда, обладатель магически-блистательного ума и сердца добился заметного влияния. Он толковал новые прозрения своего учителя на свой собственный лад, делал из них радикальные выводы и провозглашал сексуальный коммунизм, в сопоставлении с которым так называемая "новая этика" представлялась совершенно безобидной.

Вкратце его доктрина выглядела примерно так: жизнетворная ценность эротизма столь велика, что он должен оставаться свободным от каких-либо обсуждений и законов, и, особенно, от интеграции в повседневную жизнь. Раз брак пока еще продолжает существовать как средство защиты женщин и детей, любовь должна праздновать свой экстаз за пределами этой институции. Мужья и жены не должны ограничивать друг друга, какой бы кому не представился эротический стимул. Ревность является чем-то убогим. Точно так же как некто может иметь нескольких друзей, он может и иметь с некоторыми людьми сексуальный союз в течение любого периода времени и быть "верным" каждому из них. Но всякая вера в постоянство чувств по отношению к отдельному человеческому существу иллюзорна, и поэтому замкнутость сексуального сообщества является ложью. Сила любви обязательно ослабевает, будучи постоянно направленной на одного и того же человека. Сексуальность, на которой основывается всякая любовь, требует многостороннего удовлетворения. Моногамные ограничения "подавляют" естественные влечения и ставят под угрозу эмоциональное здоровье. Поэтому, прочь от оков, мешающих человеку осуществиться в новых опытах; свободная любовь спасет мир» [16, с. 117 – 118].

Юнг невзлюбил Гросса за его слишком эксцентричные выходки на публике. Кроме того, его лечение Гросса по методу Фрейда, в отличие от лечения Шпильрейн, потерпело полное фиаско: Гросс попросту сбежал от Юнга, перепрыгнув забор клиники Бургхёльцли. В декабре 1913 года отец Отто Гросса поймал беглеца в Берлине и отправил на принудительное лечение в Вену к психоаналитику Вильгельму Штекелю. Тут же по всей Европе многотысячным тиражом распространилась листовка с призывом «Свободу Отто Гроссу!» Но на свободу он был выпущен лишь в связи с началом первой мировой войны. Гросс записался обыкновенным врачом в австро-венгерскую армию. Далее его след теряется. Нолл пишет, что «в один прекрасный день его — больного и находящегося в одиночестве — нашли на заброшенном складе в Берлине. Он умер 13 января 1920 г. в санатории в Панкоу (северный Берлин) — вероятно от пневмонии» [16, с. 132].

– XXVIII –

Теперь перейдем от общей философии секс-коммунизма, к частному вопросу, который можно сформулировать так: «Какое влияние оказал пациент Гросс на врача Юнга во время лечения?» Ричард Нолл отвечает на него следующим образом: «Как бы то ни было, именно Юнг, а не Гросс очень сильно изменился под действием анализа, в ходе которого его установка по отношению к последнему претерпела примечательную трансформацию. Анализ не был однонаправленным. На самом деле, как мы знаем из писем Юнга к Фрейду в мае-июне 1908 г., оба этих человека анализировали друг друга на протяжении многих часов, пока не проваливались в сон в полном изнеможении.

Юнг намеревался расширить применимость психоаналитического метода путем ускорения лечения. Ему хотелось впечатлить Фрейда своими огромными исцеляющими потенциями. Под конец рвение, с которым Юнг пытался разрушить все сопротивления Гросса, лишь усугубило у его пациента чувство тревоги — о чем Юнга пытался предупредить и сам Гросс. В лучшем случае, юнговское лечение прошло для Гросса безрезультатно, а в худшем — Юнг мог поставить своего пациента на грань деструкции.

Однако Юнг больше уже никогда таким не был. "Где бы я ни появлялся, он [Гросс] анализировал меня"… "В этом плане речь шла о пользе уже для моего собственного психического здоровья"… "[Гросс] — прекрасный малый, в сопоставлении с которым можно попутно понять и свои собственные комплексы"… Юнг признавал, что его опыт лечения Гросса был "одним из суровейших за всю мою жизнь", но одновременно он признавал и то, что нечто в нем самом очень сильно изменилось. "Невзирая ни на что, он мой друг, — сказал Юнг в письме к Фрейду, датированном 19 июня, — ибо в своей основе он очень добрый и прекрасный человек с необычным умом ... ибо в Гроссе я обнаружил множество аспектов моей подлинной натуры, причем в таком количестве, что порой он выглядит как мой брат-близнец (если не считать dementia praecox)"» [16, с. 126 – 127].

Таким образом, «Зная, каким человеком был Отто Гросс, а также, имея в виду краткое изложение его мировоззрения Марианной Вебер, мы можем воссоздать сценарий его исторического общения с Юнгом» [16, с. 127]. «Сегодня, задним числом, мы в состоянии увидеть, что после этого столкновения претерпели изменение некоторые фундаментальные аспекты личной и профессиональной жизни Юнга. Он осознал, что те установки и импульсы, которые он раньше приписывал богеме, а не такому профессионалу, христианину и главе семейства как он сам, на самом деле есть и у него.

За то время, что они провели вместе, Гросс предложил Юнгу запретный плод. После мучительных раздумий Юнг был окончательно отравлен. Изменилось его понимание того, что является "грехом": "причинение зла" может оказаться полезным для личности, освободив ее от "односторонности" и позволив ей соприкоснуться с эдемским инстинктивным существованием. Юнг пришел к убеждению, что неуступчивость по отношению к сильному сексуальному импульсу может привести к болезни или даже смерти. Всякий, кто знал Юнга хоть какое-то более или менее продолжительное время, мог услышать, как он убеждал в этом остальных.

Как только Юнг поддался предложенному Гроссом искушению, тотчас же произошли глубокие изменения в понимании им места сексуальности и религии в жизни людей. Поскольку религия очернила тело и сексуальную активность (особенно после священного для него матриархата), отныне он считал репрессивных христианских ортодоксов первейшими врагами жизни. Сексуальность должна быть возвращена в лоно спиритизма. К 1912 г. Юнг нашел другую модель — спиритизм языческой античности, для которого секс был сакрален. Хотя Гросс не разделял юнговского увлечения спиритизмом или оккультизмом, его "религия" пыталась омолодить или даже спасти род человеческий с помощью освящения раскрепощенного секса. Юнг вскоре познал духовную сакральность секса на своем личном опыте и молил других прислушаться к голосу плоти» [16, с. 130 – 131].

– XXIX –

После уроков, преподанных ему Гроссом, Юнг, не стесняясь, прописывал измену жене как лучшее средство от депрессии. Но какое бы влияния ни оказал Гросс на Юнга, мы почти не замечаем следов его мировоззрения на учении о коллективном бессознательном. Не пациент Гросс, а пациентка Шпильрейн так или иначе «маячит» между строк его главных книг «Либидо, его метаморфозы и символы» и «Отношения между Я и бессознательным». К сожалению, пациентке Шпильрейн Нолл уделил до обидного мало внимания. От Нолла мы лишь узнаем: «Когда в июне 1908 г. Отто Гросс перемахнул через стену, она была рядом с Юнгом — создавала последнему уют. И, по сути дела, Гросс открыл Юнгу путь к ней... Шпильрейн писала по этому поводу (вероятно Фрейду): "Я сидела и ждала в глубокой депрессии. И вот он [Юнг] приходит, сверкает от удовольствия, и очень эмоционально рассказывает мне о Гроссе, о только что пришедшем к нему замечательном прозрении [имеется в виду полигамия]; он больше не хочет подавлять свое чувство по отношению ко мне, он признал, что я была его первой и самой дорогой подругой и т.д. и т.п. (его жена, разумеется, не в счет), и что он хотел бы рассказать мне все о себе"» [16, с. 133] (фрагмент этого письма процитировал и Лотан [10]).

Двадцатидвухлетняя Тони Вольф появилась в клинике Юнга в 1910 году и лечилась у него примерно два года. Потом она вместе с Сабиной Шпильрейн помогала Юнгу в написании книги «Либидо, его метаморфозы и символы». Однако ее влияние на духовный мир Юнга был, по-видимому, минимальный. Всю тяжелую черновую работу по выработки им нового видения мира он осуществил посредством общения с Сабиной. И хотя Тони прожила с Юнгом более сорока лет, ее работа свелась по большей части к отправлению физиологической функции. Когда юнгианца Джона Лайярда, известного британского антрополога, спросили, что рассказывал ему Юнг о Тони, тот ответил: «Лишь о том, сколь чудесна она была в постели» [16, с. 140]. Своим ученикам Юнг не раз рассказывал, что Тони открыло для него «мистическое» значение сексуальности. «Ее сестра, — пишет Нолл, — вспоминает о ней как об интеллектуальной даме (значительно более интеллектуальной, чем она сама или Эмма Юнг), но довольствовавшейся лишь тем формальным образованием, которое ей дал Юнг. Она особо увлекалась японским искусством и культурой. Но в ее характере было нечто изначально скверное, не изменившееся даже после анализа у Юнга» [16, с. 138].

Как и Шпильрейн, Нолл довольно мало уделил ей внимание, однако его сравнение двух любовниц было не в пользу Вольф. «Опыт со Шпильрейн, — пишет он, — был болезненным, но одновременно и освобождающим. Ему открылись такие тайны жизни, которые иначе он так никогда бы и не узнал, а благодаря этому он стал лучше понимать своих пациентов… [У Вольф] были религиозные видения, она знала, как читать астрологические карты и увлекалась теософскими публикациями и содержащейся в них перегонкой западной оккультной мудрости и восточных философией. Шпильрейн такой не была никогда. Она была слишком умной, слишком еврейской» [16, с. 139].

Нолл перечисляет, что было сделано Юнгом при интимной близости с Вольф. Оказалось, немало и это естественно, только была ли она его вдохновительницей, подобно Шпильрейн, на этот счет имеются сильные сомненья. Для Юнга она стала, по-видимому, той же секретаршей-любовницей, что и свояченица Минна Бернайс для Фрейда, которая брала на себя, помимо отправления регулярно возникающих сексуальных потребностей [18], еще и большую организационную работу по ведению рутинного психоаналитического «хозяйства». Тони «помогала ему [Юнгу] в основании Цюрихского Психологического Клуба в 1916 г., который он впоследствии назвал "необъявленным экспериментом по групповой психологии". В последующие годы, когда к Юнгу со всего света начали стекаться последователи, дабы пройти у него специальный "марочный" анализ-посвящение, она дала ему прозвище — "Епископ"» [16, с. 141]. Причем жена Фрейда, Марта, и её сестра Минна, похоже, жили в большей гармонии, чем любовница Тони и жена Юнга, Эмма, которая нередко закатывала своему мужу скандал.

В связи с этим Нолл замечает: «Случившийся у Юнга в 1944 г. сердечный приступ и последовавшая за ним длительная болезнь дали Эмме больший простор для контроля над своим супругом, и в течение остатка своих лет она имела возможность ограничивать доступ к нему Тони Вольф. Но это было позднее, а до этого они составили весьма буржуазное расписание для своей крайне богемной ситуации. Юнг мог регулярно ездить к Вольф в Цюрих по вечерам в среду, а она могла провести воскресный день в Кюснахте с Юнгом и его семьей у них дома. Время от времени она могла сопровождать его в коротких поездках, совершаемых им без Эммы» [16, с. 141].

Всякий психоаналитик стремился создать вокруг себя гарем. Так поступал сам Фрейд, за ним все остальные приверженцы сексуального учения — Джонс, Ранк, Эйтингон, Абрахам, Ференци и пр.; Юнг не был здесь исключением. Нолл пишет: «В письме, датированном 19 августа 1911 г. он в шутливой форме информирует Фрейда о составе психоаналитической конференции, которая должна пройти в сентябре этого года в Веймаре: "на этот раз феминный элемент будет иметь ощутимую подпитку из Цюриха: сестра Мольцер, д-р Хинкль-Иствик (чародейка из Америки), фройляйн д-р Шпильрейн (!) и мое новое открытие — фройляйн Антония Вольф, замечательная умница, отлично чувствующая религию и философию, и, наконец, моя жена". Сабина Шпильрейн не принимала участие в Веймарской конференции, а на знаменитой групповой фотографии, на которой большинство представителей юнговской "цюрихской школы" столпились справа от Фрейда и Юнга, в переднем ряду мы видим молодую Тони Вольф, отделенную от Эммы Юнг двумя людьми и пристально смотрящую на нас. Нет сомнений в том, что Юнг имел сексуальные отношения как минимум с тремя (а если правдивы некоторые сообщения о Марии Мольцер, то может быть даже и с четырьмя) из пяти дам, составлявших "феминный элемент" на Веймарском конгрессе 1911 г. Лишь американка Беатрис Хинкль не имела с ним связи» [16, с. 138 — 139].


Фрагмент фотографии участников Веймарского конгресса психоаналитиков (1911 г.). Тони Вольф — единственная женщина в светлом платье. Дама с боа из меха, крайняя слева — Лу Андреас-Саломе, справа от нее — Эмма Юнг (Раушенбах), над Лу стоит Сандор Ференци, справа от него — Зигмунд Фрейд, следующий справа — Пауль Федерн, следующий справа, чуть наклонившись к Эмме Юнг, — Карл Юнг, справа от Юнга — Карл Абрахам, крайний справа во втором ряду стоит биограф Фрейда Эрнест Джонс.

– XXX –

Во Франции идеи секс-коммунизма получили еще более широкое хождение, чем в немецкоязычных странах — Австрии, Швейцарии и Германии. Сексуальную революцию усердно готовили французские романисты Золя и Мопассан (с последним из них, между прочим, находилась в переписке русская художница Мария Башкирцева).

Впрочем, начало сексуальной революции иногда связывают с возникновением стриптиза. В 1893 г. две парижские танцовщицы-куртизанки во время танца разделись догола. Произошло это в знаменитом на всю Европу ночном клубе на Монмартре Мулин Руж, который одновременно служил борделем и кабаре, управляемом Гарольдом Зидлером. Там собирались богатые и могущественные мира сего, чтобы отдаться любовным играм с юными и прекрасными обитательницами дна. Рядом по соседству с Мулин Руж находился не менее известный бар «Absinthe», где проводили ночи напролет бедные художники, музыканты и писатели, влюбленные в прекрасных жриц любви из королевства ночных удовольствий. Многие из них страдали алкоголизмом и наркоманией, поскольку морфин и кокаин в то время не были запрещены законом. На Монмартре кипели сильные страсти, разбивались молодые сердца, разыгрывались трагические сцены, что на долгие века было запечатлено обитателями богемного мира в их произведениях искусства.

Поначалу Зидлеру не понравился танец с раздеванием, он попросил свою охрану остановить расшалившихся девочек и навести порядок в кабаре. Но посетителям ночного заведения, напротив, танец очень понравился. Впоследствии они просили других танцовщиц еще и еще повторить трюк с раздеванием. Вскоре стриптиз превратился в неотъемлемый атрибут всех ночных клубов.

Таким образом, отнюдь не Фрейд, а эти две танцовщицы совершили в умах и сердцах европейцев сексуальную революцию, семена которой были посеяны еще раньше, до эпохи Ренессанса, когда итальянец Джованни Боккаччо написал знаменитый «Декамерон». В XIX столетии в Европе появились ростки эротической философии Востока в виде перевода с персидского «Тысячи и одной ночи» и перевода с санскрита «Кама-Сутры», которую, между прочим, в 1904 году приобрел русский поэт-символист Максимилиан Волошин. Историю развития эротической мысли Запада под мощным влиянием Востока проследила Елена Шахматова в превосходно написанной статье «Эрос Серебряного века и сексуальная культура Востока».

Она пишет: «Культура Востока в отличие от христианской религии никогда не рассматривал телесное как греховное. Человек с природой составляет единый континуум. Естественный акт продолжения жизни равноценен обновлению природного цикла. Данная тема не была запретной, и философская мысль обращалась к ней без всякого смущения. Закон кармы в индуизме не запрещал негу и наслаждение, чувственные удовольствия. Бог любви Кама пользовался большим вниманием у индийских поэтов и драматургов. Его изображали посылающим стрелы в сердца людей, и никто из смертных не мог игнорировать его волю» [37].

Опуская рассказ о сексуальной культуре Древнего Китая, которая существовала в рамках философии даосизма с ее мужским началом (Ян) и женским (Инь), процитирую Шахматову, где она говорит о ближневосточной культуре. «На Ближнем Востоке, — пишет она, — жизнерадостный культ любви был представлен сказками "Тысячи и одной ночи", это был культ телесной любви как сладчайшего лакомства жизни. Влюбленные, встречаясь друг с другом, совершают омовение, умащивают свои тела благовониями, облачаются в роскошные одежды, наслаждаются изысканными блюдами и лучшими винами, слушают музыку и пение и лишь потом приступают к любовным утехам. Любовь у арабов была вершиной культа наслаждений. Даже в раю правоверных мусульман ожидали прекрасные гурии. В XV – XVI веках этот телесный культ был описан в трактате шейха Нафзави "Благоуханный сад". В Европу эта книга попала через Мопассана, получившего его от офицера колониальной французской армии, которая воевала в Алжире. Перевод трактата на европейские языки вызвал у благонамеренной публики настоящий шок своей откровенностью» [37].

Наиболее близкой к Фрейду (Лу Андреас-Саломе) и наиболее близкой к Юнгу (Сабина Шпильрейн) были женщины из России, поэтому нам важно посмотреть, что же в эротическом срезе делалось в нашем российском Отчестве. Ясно, что на дворе стоял полуденный зной «Серебряного века». Об этой жаре Елена Шахматова пишет: «Эротизм Серебряного века, отдавая дань всеевропейскому увлечению Востоком, часто был окрашен в восточные тона. Так одной из основных тем, которая в той или иной форме затрагивалась на многих вечерах знаменитых сред у Вячеслава Иванова на "Башне", была тема эротизма. Эта проблематика исследовалась достаточно глубоко, начиная с ее корней в античном мире, произведениях греческих и римских авторов и до современной эпохи. Данная тема рассматривалась во всесторонних аспектах.

Летом 1906 года был опубликован рассказ Л.Д. Зиновьевой-Аннибал "Тридцать три урода", где повествовалось о судьбе молодой девушки, собиравшейся выйти замуж. Во время театрального спектакля в ее ложу приходит известная актриса Вера и признается в любви к ней, уговаривает отказаться от замужества и вести совместную жизнь. В январе 1907 года вышла книга стихов Вяч. Иванова "Эрос", а затем 13 февраля 1907 года в "Башне" состоялся доклад М. Волошина "Пути эроса". Волошин в рецензии отметил: "Книга Вячеслава Иванова — книга заклинаний, призывающих древнего бога на землю". И далее в своем отзыве Волошин высказывает идеи, почерпнутые у Блаватской: "Тайна в том, что боги живут, дышат и питаются человеческой любовью. Лестница природы такова: минералы отдают свет; растения вдыхают свет и отдают кислород; люди дышат кислородом и излучают из себя любовь. Любовь человеческая для богов то же, что свет для растений и кислород для людей. Эрос-Пчела облетает цветник людских сердец и питает богов собранным медом любви".

Любовь для Вяч. Иванова была средством преодоления раздвоенности, заложенной как в самом человеке (разъединение на два пола), так и в природе (свет и тьма, верх и низ, космос и хаос). Каждый акт любви рассматривался как новый шаг на пути познания Вечной Красоты и обретения целостного Универсума. Такое восприятие любви свойственно тантризму, являющемуся высшей и наиболее универсальной формой индуизма. Корни тантризма ученые усматривают в доарийской культуре коренного населения Индии. Тантризм вобрал в себя многие древние обряды и верования, в том числе палеотические культы плодородия, мистические культы, учение Вед, йогические сутры, Упанишады, священную проституцию, ранний буддизм, тибетский шаманизм, светскую традицию "Кама-сутры" и др. Слово "Тантра" происходит от санскритского корня "тан" — что означает "расширять". Таким образом, учение тантризма предоставляло человеку метод расширения сознания и способностей. Проблема расширения сознания во второй половине XIX века среди декадентов на Западе стояла очень остро. Ее предлагалось решать с помощью наркотиков, алкоголя, мистических откровений. Не осталась без внимания и сфера интимных взаимоотношений полов» [37].

– XXXI –

В квартире Лидии Зиновьевой-Аннибал и ее мужа Вячеслава Иванова на Таврической 25 находилась «Башня», где по средам собирались сливки Петербургского общества. В дополнение к обычным «средам» проводились закрытые «заседания» для избранных. «Есть у нас заговор, о котором никому не говори, — писала Зиновьева-Аннибал М.М. Замятиной, — устроить персидский, Гафисский кабачок: очень интимный, очень смелый, в костюмах, на коврах, философский, художественный и эротический… Под сенью Гафиза в "Башне" проводились суфийские пиры. Одна из комнат, так называемая "оранжевая", была "отделана по-восточному: никакой мебели, у стен на полу матрасы, покрытые тканями, коврами, подушками. Все веселое, радостное и пестрое". И в этой восточной декорации, напоминающей о фривольностях "Тысячи и одной ночи", разыгрывались костюмированные импровизации. Л.Д. Зиновьева-Аннибал накупила во время своих заграничных путешествий большое количество красивых тканей, из этих кусков материи гафизиты изобретали роскошные драпировки.

Все участники "Гафиза" получили новые имена, под которыми в дальнейшем фигурировали в этом кругу: Иванов именовался Эль-Руми или Гиперион, Зиновьева-Аннибал — Диотима, Бердяев — Соломон, Кузмин — Антиной или Харикл, Сомов — Алладин, Нувель — Петроний, Корсар или Renouveau, Бакст — Апеллес, Городецкий — Зейн или Гермес, Ауслендер — Ганимед. Выбор псевдонимов представлял собой характерную смесь имен греко-римской античности с персонажами сказок "Тысячи и одной ночи", библейского мудреца и суфийского поэта. Квинтэссенция разных культур представляла собой некий сплав "мистического энергетизма", который Вяч. Иванов проповедовал гафизитам.

Впоследствии этот кружок распался на еще более интимные собрания: после того, как из "Гафиза" выделился "symposion" — только для мужчин, Зиновьева-Аннибал организовала в пику ему "Фиас" — только для женщин (на этих собраниях бывали М.В. Сабашникова, жена М. Волошина, получившая имя Примавера из-за сходства с фигурами Боттичелли, и Л.Д. Блок — Беатриче)» [37].

Шахматова продолжает: «Гафизиты ощущали мессианскую суть своей шутливой игры: импровизируя, они пытались выработать начала нового искусства и более того — новых человеческих отношений. Так, описывая в письме к М.М. Замятиной визит на "Башню" М. Горького, Вяч. Иванов сообщал: "Потом Горький — о том, что в России только и есть, что искусство, что мы здесь "самые интересные" люди в России, что мы здесь — ее "правительство", что мы слишком скромны, слишком преуменьшаем свое значение (!), что мы должны властно господствовать, что театр наш должен быть осуществлен в громадном масштабе — в Петербурге, в Москве, везде одновременно — etc"» [37].

Автор статьи «Эрос Серебряного века и сексуальная культура Востока» передает восточную атмосферу, переполняющую «Башню»: «Стихи, вино, закуски с сыром и сладостями на подстилочках, игра на флейтах, восторги, поцелуи, благоухание восточных ароматов, беседы на разные темы, в том числе мистические и эротические, сожаления об отсутствии свободных женщин, женщин-гетер, слухи о том, что у Иванова "танцуют голые женщины из хорошего общества, недавно вышедшие замуж" — это экстатическое состояние жизни в воображаемом мире было необходимо гафизитам для достижения необходимой творческой атмосферы… В одном из своих писем Кузмин описывает вечер у Иванова: "Диотима сейчас же попросила Сережу [Ауслендер] сходить за хлебом; было очень уютно и почему-то весело <...> Сомов стал пьянеть, но был еще мил, перешли на французский, потом на итальянский, потом на английский. [Ал. Н.] Чеботаревскую носили на руках и клали на колени. Под флейты я с Нувелем плясали, потом я один, все целовались. Мне стало вдруг скучно, что я никого здесь не люблю (так особенно не влюблен), и, главное, меня никто не любит, и что я какой-то лишний соглядатай".

Элегические настроения сменялись садо-мазохизмом, достигая той стадии, на которой уже не существует ни мудрости, ни безумия, ни добродетели, ни греха. Открывшаяся гафизитам Великая Истина гласила, что посвященный может делать все, что хочет, и говорить все, что взбредет ему в голову; окружающие могут счесть его поступки безнравственными, а слова бессмысленными, но он абсолютно свободен, так как перед лицом Великой Истины все человеческие понятия и слова бессмысленны и тщетны» [37].

«Заигрывание с Эросом, — заключает Шахматова, — привело к проблемам, не совместимым с общепринятой моралью». В этой связи она процитировала слова Лидии Зиновьевой-Аннибал. Та написала, что в итоге Вячеслав Иванов и Маргарита Сабашникова «полюбили друг друга большой настоящей любовью. И я полюбила Маргариту большой и настоящейлюбовью, потому что из большой, последней ее глубины проник в меня ее истинный свет. Более истинного и более настоящего в духе брака тройственного я не могу себе представить, потому что последний наш свет и последняя наша воля тождественны и едины"». Лидия сказала Маргарите: «Ты вошла в нашу жизнь и принадлежишь нам. Если ты уйдешь, между нами навсегда останется нечто мертвое. Мы оба уже не можем без тебя». Маргарита отвечала: «Такая любовь есть начало новой человеческой общины, даже церкви, в которой Эрос воплощается в плоть и кровь». [37].

Муж Маргариты, поэт Максимилиан Волошин, который боготворил Вячеслава Иванова, на это реагировал так: «Я радовался тому, что Аморя [Маргарита] любит Вячеслава, но не будет принадлежать ему. Я знаю теперь, что она должна быть его до конца. Или уйти. Но она не уйдет. Или... или... Я знаю, что должен сделать и эта мысль жжет меня. Иной дороги нет. Я думал ночью о том, что я должен сам убедить, послать, заставить ее уступить тому, что я для себя не смел, не посмел желать; Вячеслав не должен приходить тем путем, средним, как я. То, что я не смел требовать для себя, я должен требовать для другого. Тоска этой жертвы — я знаю ее очень давно, с отрочества. Она приходила ко мне и повторялась, как предвестие, так же, как и тоска смертной казни» [37].

– XXXII –

Надо особо отметить, что фактическая сексуальная распущенность, царящая в «Башне Таврической», в поэтическом творчестве участников оргий никогда не опускалась до пошлости. Я испортил себе репутацию благовоспитанного человека, когда в своей статье «Жириновский, Фрейд и Россия» [17], а также в работах [1] – [3] и др. цитировал большие фрагменты слишком непристойных рассуждений на сексуальные темы автора книг «Три очерка по теории сексуальности» и «Анализ фобии пятилетнего мальчика». Отец-основатель психоанализа имеет в широких, но не искушенных кругах общественности реноме безупречно добропорядочного психотерапевта. Меня же никто не знает, поэтому все неприятные впечатления от чтения процитированного порнографического текста связывались не с именем Фрейда, а с моим. Девушки писали мне на e-mail возмущенные письма, в которых обвиняли меня в опошлении психоанализа и кощунственном оговоре его создателя. Я же тем временем вспоминал золотые слова Владимир Соловьев, сказанные им как-то мимоходом в работе «Смысл любви»: «Нехорошо это делать, но еще хуже об этом разговаривать» [32, с. 531]. Сущая правда!

Так вот русским поэтам-символистам Серебряного века, в отличие от немецких психоаналитиков-литераторов всегда удавалось писать о крайних проявлениях фривольности самым изысканным, самым возвышенным слогом. Послушайте, к примеру, какое целомудренное стихотворение, озаглавленное «Заря любви», сочинил Вячеслав Иванов, когда его любовь к Диотиме только-только «разрумянивалась»: 

Как, наливаясь, рдяной плод
Полдневной кровию смуглеет,
Как в брызгах огненных смелеет,
Пред близким солнцем небосвод,

Так ты, любовь, упреждена
Зарей души, лучом-предтечей.
Таинственно осветлена,
На солнце зарится она,
Пока слепительною встречей
Не обомрет - помрачена

Если бы американский психоаналитик Цви Лотан прочитал эти русские стихи, он никогда бы не сказал, что супруги Лидии Зиновьева-Аннибал и Вячеслав Иванов дойдут до полового акта да еще с третьим партнером. Однако до тройственного брака у них был брак двойственный. Лидия-Диотима писала: «…обретя вновь свой паки-рожденный брак с Вячеславом, я устремляла свою светлую волю изжить до последнего конца любовь двоих, и знала, что еще и еще растворяться будут перед нами двери нашего Эроса прямо к Богу. Это прямой путь, жертва на алтарь, где двое в совершенном слиянии переступают непосредственно грань отъединения и взвивается дым прямо в Небеса» [37]. Этому кульминационному периоду любви Вячеслав Иванов посвящает стихотворение «Любовь»: 

Мы - два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы - два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела!

Мы - два коня, чьи держит удила
Одна рука,- язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.

Мы - двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы - Сфинкс единой оба.
Мы - две руки единого креста.

Далее любовь переходит рамки дозволенного. Огненную (в «Башне» Юнга) или оранжевую (в «Башне» на Таврической) любовь между одной женщиной и одним мужчиной, какая, очевидно, была между Сабиной Шпильрейн и Карлом Юнгом, не остановить. В большой пожар любви вовлекаются всё новые и новые мужчины и женщины, пока не наступаетвакханалия. Этому экспоненциальному развитию любви в отношениях между Юнгом и Шпильрейн Лотан отказал в существовании, хотя сексуальная натура обоих явно указывала на это. Вячеслав Иванов культу Вакха или, что почти одно и то же, культу Диониса посвятил стихотворение «Вызывание Вакха»: 

Чаровал я, волхвовал я,
Бога Вакха зазывал я
На речные быстрины,
В чернолесье, в густосмолье,
В изобилье, в пустодолье,
На морские валуны.

Колдовал я, волхвовал я,
Бога Вакха вызывал я
На распутия дорог,
В час заклятый, час Гекаты,
В полдень, чарами зачатый:
Был невидим близкий бог.

Снова звал я, призывал я,
К богу Вакху воззывал я:
"Ты, незримый, здесь, со мной!
Что же лик полдневный кроешь?
Сердце тайной беспокоишь?
Что таишь свой лик ночной?

Умились над злой кручиной.
Под любой явись личиной,
В струйной влаге иль в огне,
Иль, как отрок запоздалый,
Взор узывный, взор усталый
Обрати в ночи ко мне.

Я ль тебя не поджидаю
И, любя, не угадаю
Винных глаз твоих свирель?
Я ль в дверях тебя не встречу
И на зов твой не отвечу
Дерзновеньем в ночь и хмель?"

Облик стройный у порога...
В сердце сладость и тревога...
Нет дыханья... Света нет...
Полуотрок, полуптица...
Под бровями туч зарница
Зыблет тусклый пересвет....

Демон зла иль небожитель,
Делит он мою обитель,
Клювом грудь мою клюет,
Плоть кровавую бросает...
Сердце тает, воскресает,
Алый ключ лиет, лиет...

Вот так через мифологический образ поэт выражал то, в чём непосредственно принимал участие. Шахматова, рассказывая о поэтах-символистах Серебряного века, совершает долгие экскурсы в область древневосточной философии, которые я опускаю. Затем через Ницше она перебрасывает мост в современную западную философию. «Суфийская поэзия, — пишет Шахматова, — пользовалась мистическими символами, которые в иной культурной традиции могли остаться незамеченными. Она повествовала не о винопитии, образы вина и земной любви она привлекала ради конечной цели, ради которой следовало пожертвовать благопристойностью и добродетельностью. Вино переставало быть материальной субстанцией, становясь обозначением упоения Божественной любовью.

Однако, западное сознание, по большей части, воспринимало культуру Востока в соответствии с собственными потребностями. Культ вина и любви был востребован в первую очередь, так как он непосредственно соотносился с ницшеанской идеей смерти сурового Бога европейской культуры. Идеи Ницше о сверхчеловеке, отрясающем прах европейской культуры, вдохновляли творческую интеллигенцию на поиски иных источников вдохновения.

Андрей Белый отметил кросс-культурное значение творчества Ницше: "До Ницше непреступная бездна отделяла древнеарийских титанов от новоарийской культуры. Между гениальнейшим лирическим вздохом Гёте (этого самого великого лирика) и раскатом грома какого-нибудь Шанкары и Патанджали — какая пропасть! После Ницше этой пропасти уже нет. "Заратустра" — законный преемник гетевской лирики; но и преемник "Веданты" он тоже. Ницше в германской культуре воскресил все, что еще живо для нас в Востоке: смешно теперь соединять Восток с Западом, когда сама личность Ницше воплотила это соединение"»[37].

– XXXIII –

О Серебряном веке написаны горы литературы. Помимо чудной статьи Елены Шахматовой я хочу выделить небольшую менее философичную, но более биографичную (если позволительно так выразиться) статью Марии Михайловой «Жизнь и смерть русской Менады» [38], откуда взята нижеприведенная фотография Лидии Зиновьевой-Аннибал и Вячеслава Иванова, а также надпись под ней.


«В "Башне" Вячеслава Иванова — литературном салоне, действовавшем в 1905—1909 годах в Санкт-Петербурге на Таврической улице, эту женщину боготворили и называли Диотимой — по имени необыкновенной по красоте и мудрости героини платоновского диалога "Пир". Когда она появлялась на публике, смолкали готовые вспыхнуть споры и взоры участников ивановских сред обращались к ней, дабы не пропустить сказанное "небожительницей"».

О Диотиме из платоновского «Пира» рассказывается в статье «Эрос» [31], размещенной на этом сайте. Теперь узнаем о жизни дамы, которая носила это имя, но прежде несколько слов о ее супруге.

До встречи с Лидией Зиновьевой-Аннибал, состоявшейся в июле 1893 года в Риме, Вячеслав Иванов был уже женат. «Супруга поэта Дарья Михайловна, — пишет Михайлова, — как это бывает в таких случаях, "вовремя не спохватилась". Страсть между Ивановым и Лидией разгорелась огнем. Иванов, в какой-то момент осознав это, решил, что так нельзя, недопустимо, он попробовал убежать от самого себя в Рим, но через два дня вызвал к себе Лидию… Он чувствовал, что ничего поделать с собой не может — она вдохновляла его, ее присутствие наполняло его неиссякаемыми творческими силами. Когда он это осознал, ему стало горько и страшно: как же он сможет оставить свою семью, Дарью и сына Сашеньку? Он во всем покаялся Дарье Михайловне, объясняя ей, что это "демоническое наваждение" скоро пройдет и что расставаться им вовсе не нужно. Но супруга была непреклонна и потребовала развода. Он сам сопроводил ее в Россию.

Вспоминая этот тяжелый период, Иванов писал: "Властителем моих дум все полнее и могущественнее становился Ницше. Это ницшеанство помогло мне –– жестоко и ответственно, но по совести правильно –– решить представший мне в 1895 году выбор между глубокою и нежною привязанностью, в которую обратилось мое влюбленное чувство к жене, и новою, всецело захватившею меня любовью, которой суждено было с тех пор, в течение всей моей жизни, только расти и духовно углубляться…"» [38]. О Ницше, Дионисе и мировоззрении Вячеслава Иванова чуть более подробно я обещал поговорить в следующем разделе, а сейчас процитирую еще несколько фрагментов из статьи Михайловой, где автор кратко, но ёмко рассказывает о жизненном пути и дионистической философии Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал.

«В ее жилах текла голубая кровь: отец Лидии Дмитрий Зиновьев был родом из сербских князей… Ее мать, урожденная баронесса Веймарн, была шведкой по отцу, а по материнской линии примыкала к семье Ганнибала, предка Пушкина. Детство Лидии прошло в петербургском особняке, который был известен в городе как придворный: брат ее отца был воспитателем цесаревича, впоследствии императора Александра III. В силу всего перечисленного девочке с рождения было уготовано блестящее будущее великосветской дамы, но с самого раннего возраста Лидия думала о себе и о своем будущем иначе. Ее богатое воображение постоянно вырывалось из стен роскошного дома, она придумывала собственные игры, которые взрослые называли необузданными и дикими.

Наставления и беседы гувернанток и учителей, как правило, ни к чему не приводили, Лидия своенравничала и бунтовала. Уединяться с книгой она не любила, так что единственной отдушиной в детстве считала лето в деревне. Но однажды и деревенский мир перевернулся для нее вверх дном. Братья Лидии убили на охоте медведицу и привезли с собой трех медвежат, которых выкормили из соски и вырастили. Целый год Лида от них не отходила. Когда же звери стали большими, их увезли в лес. А те, будучи ручными, доверчиво подошли к мужикам на покосе. Мужики, ничего не ведая, изрубили их косами. Дошедшая до Лидии весть надолго выбила ее из колеи, мысли о том, что же есть "добро" и "зло", и как Бог допускает "зло" не давали ей покоя. Она сильно изменилась, стала "неуправляемой", а вскоре ее исключили из петербургской гимназии. Тогда родители нашли выход, менее всего подходящий для состояния, в котором она пребывала: отправили Лидию в Германию в школу диаконис, где она изводила пасторов, "портила" одноклассниц, получив прозвище-фатум Русский чёрт.

В итоге – за ней закрепили "чёрта", которого она так боялась обнаружить внутри себя. Ей не разрешали ни с кем дружить, когда же наставница пригрозила ее подруге исключением из гимназии, Лидия дошла до отчаяния, потому как не могла понять такой несправедливости: если дурная слава закрепилась за ней, то почему хотят исключить ее подругу? Обозвав наставников свиньями, она, изгнанная и из этого заведения, вернулась домой.

Дабы продолжить образование дочери, родители пригласили в дом молодого университетского учителя-историка Константина Шварсалона, который сыграл в жизни его 17-летней ученицы довольно существенную роль, потому как сумел быстро заполнить ее душевные пустоты умело поданным "новым альтруистическим" взглядом на жизнь. Причем "альтруизм" в устах Шварсалона обозначал ни много ни мало как "социализм"». Дело кончилось тем, что Лидии вышла замуж за своего учителя. Но тот стал ей изменять. Тогда она забрала детей, уехала за границу, где и произошла известная нам встреча с самым знаменитым поэтом-символистом. Далее Михайлова пишет: «Рождение же Зиновьевой-Аннибал как писательницы… состоялось после встречи с Вячеславом Ивановым… В уста одной из героинь своего первого крупного произведения, драмы "Кольца" (1904 год), она вложила признание: "Не помню себя до него, какая была. Была ли вовсе? Я — он. Вся в нем".

В этой драме сплелись идеи отречения и самоотречения, отказа от уединенности и необходимости жертвы. Аннибал-писательница прослеживала все возможные варианты любовного чувства — любовь-страсть, любовь-упоение, любовь-ослепление, любовь-жертвенность, любовь-дружбу — и наделяла ими живых и мучающихся героев. Героиня пьесы преодолевала бесплодное чувство ревности и примирялась с соперницей. Напряженность ее взаимоотношений с мужем "снималась" простым решением: если любящие чудесно обрели друг друга, они уже не принадлежат только друг другу, поэтому надо "отдать любимого всем". И тогда наступит "счастье", которое и есть "правильное состояние души".

Так решила писательница Лидия Зиновьева-Аннибал. Но так же решила и жена поэта Иванова, будучи искренне убежденной, что ее долг — отдавать Вячеслава людям, что счастье только для себя — немыслимо, недостойно. Постепенно вызрела мысль о создании семьи нового типа, в которую может естественно и свободно входить третий человек. Такая семья станет началом "новой человеческой общины", "началом новой церкви". Роль "третьего" в супружеском союзе Ивановых попеременно суждено было сыграть поэту Сергею Городецкому и Маргарите Сабашниковой, жене поэта Максимилиана Волошина» [38].

В этих словах обозначен один полюс русского коммунизма, который сводился к мистико-ритуальным оргиям. На другом полюсе царствует одержимость девственностью, крайней аскетизм, берущий свое начало отчасти из «хлыстовства» и «скопчества» конца XVIII века, но главным образом из философии любви Владимира Соловьева [32] конца XIX века, о которой будет рассказано уже в следующем разделе.

Библиография

1. Акимов О.Е. Психология познания. Удод. – М.: Издатель Акимова, 2004.
2. Акимов О.Е. Анна О. — первая пациентка Фрейда. 
3. Акимов О.Е. Правда о Фрейде и психоанализе. – М.: Издатель Акимова, 2005
4. Фрейд З. Собрание сочинений в 26 томах. Том. 1. Исследования истерии / Перевод С.С. Панкова, – СПб.: ВЕИП, 2005
5. Фрейд З., Брейер Й. Этюды об истерии книги "Этюды об истерии" (http://psychoanalyse.narod.ru/freud/schrifte/studien/breuerf1.htm)
6. Фрейд З. Некролог Некролог, написанный Фройдом».
(http://psychoanalyse.narod.ru/freud/schrifte/freudbre.htm)
7. Фрейд З. Толкование сновидений. – Мн.: Попурри, 1997.
8. Юнг К. Либидо, его метаморфозы и символы. – СПб.: ВЕИП, 1994.
9. Вирц У. Терапевтические тупики. Сексуальные злоупотребления в терапии / из книги «Убийство души» // «Вопросы психологии», 1995, № 6.
10. Лотан Ц. В защиту Сабины Шпильрейн. [Lothane, Z. (1996): In defense of Sabina Spielrein. In: International Forum of Psychoanalysis 5, S. 203–217. Lothane, Z. (1997a): In defense of Sabina Spielrein. In: Mahony, P., Bonomi, C., Stensson, J. (Hg.) (1997a): Behind the Scenes Freud in Correspondence. Stockholm (Scandinavian University Press). S. 81—109.]
11. Лотан Ц. Послесловие к книге Spielrein, S. (2003): Tagebuch und Briefe. Die Frau zwischen Jung und Freud. 
12. Лотан Ц. Совращение психоанализом или без оного. Что ищут девушки-еврейки у германских героев и vice versa? [Psychosozial, 29. Jahrgang, Nr. 105, 2006, Heft III, S. 97-124]. 
13. Кремериус Й. Сабина Шпильрейн — одна из первых жертв психоаналитической профполитики (О предыстории психоаналитического движения).
14. Юнг К. Отношения между Я и бессознательным / В кн.: Психология бессознательного. – М.: Канон, 1994.
15. Акимов О.Е. Зигмунд Фрейд и его апостолы.
16. Нолл Р. Арийский Христос. Тайная жизнь Карла Юнга. – М.: Рефл-бук; – К.: Ваклер, 1998.
17. Акимов О.Е. Жириновский, Фрейд и Россия.
18. Акимов О.Е. Добавление к моим книгам и статьям о Фрейде, сделанное на исходе 2006 года.
19. Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. – М.: Гуманитарий, 1997. 20. Эткинд А. М. Эрос невозможного. История психоанализа в России. — М., 1993.
21. Штефан И. Сабина Шпильрейн. «Предмет обмена» между Юнгом и Фрейдом (Перевод с немецкого С. С. Панкова. Источник: http://www.oedipus.ru/html/2000_2/stefan.htm ).
23. Шлагманн К. (Schlagmann) «Entwertungen der Behandlung von Bertha Pappenheim» (Источник: http://www.oedipus-online.de).
24. Шпильрейн С. Деструкция как причина возрождения [Dr. Sabina Spielrein (Wien). Die Destruktion als Ursache des Werdens. "Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen", том IV, 1912 г., 465-503 стр.]
25. Шпильрейн С. Удовлетворение посредством символики стопы (1913), Забытое имя (1914), Ренаточкина теория возникновения людей (1920), тест "Три вопроса" (1923).
26. Федерн, П. Рецензия на статью Шпильрейн «Деструкция как причина возрождения» (1913).
27. Ваганов И. Меня звали Сабина Шпильрейн... (Источник: http://drugie.here.ru/achtung/spielrein.htm ).
28. Ванинг А. Работы одного из пионеров психоанализа — Сабины Шпильрейн (Перевод с английского А.В. Александровой).
29. Рихебехер С. Сабина Николаевна Шпильрейн.
30. Из истории сексуальных злоупотреблений в психоанализе и аналитической психотерапии.
31. Акимов О.Е. Эрос / Зарождение греческой культуры.
32. Соловьев В.С. Смысл любви. Сочинение в двух томах, 2-е издание. Т. 2. —М.: Мысль, 1990.
33. Акимов О.Е. Эффект Доплера.
34. Акимов О.Е. Три беседы с очаровательными дамами (вторая беседа). 
35. Акимов О.Е. Естествознание: Курс лекций. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2001. 
36. Акимов О.Е. Конструктивная математика. — М.: Издатель АКИМОВА, 2005.
37. Шахматова Е. Эрос Серебряного века и сексуальная культура Востока / Эрос и логос: Феномен сексуальности в современной культуре // Сост. В.П. Шестаков; М-во культуры РФ. Рос. ин-т культурологии. — М., 2003. 
38. Михайлова М. Жизнь и смерть русской Менады (опубликовано на сайте «Вокруг Света» www.vokrugsveta.ru/)
39. Эткинд А.М. Содом и Психея: Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. — М., 1996. 
40. Долгополов Л.К. Александр Блок. Личность и творчество. — Л.: Наука, 1980.
41. Блок Александр. Об искусстве / Составитель Долгополов Л.К. — М.: Искусство, 1980.